ENVY.

Зависть — тихий грех,

она не кричит. Она — под кожей.

𓇢𓆸

      Плавная, непривычная ему поступь едва слышно отзывалась эхом по полу. Он не спешил. Заставлял ждать. Испытывал. Точно знал, что она уже ждала его. Оперевшись на дверной проём он закурил сигарету. Селина тут же обернулась услышав чужое присутствие.       — Ты не должна была приходить.       — А ты не должен был смотреть на меня так, когда я была с ним.       Она подошла ближе, Нотт всё ещё избегал взгляда. Запах духов Блэк, резко коснувшийся его носа, был слишком знакомым, почти болезненно-родным. Таким, когда кости отчаянно помнят шрамы, но на коже — ничего.       — Это не про него, Тео. Это про тебя.       И тогда он посмотрел на неё. В омутах карих глаз было не желание — голод. Опасный, тёмный, как грех. И ровно такой же искушающий. Ведущий за собой по запретным тропам, всё ближе к тому, чтобы поддаться соблазну. Селина вздохнула — почти неслышно, но он уловил. Как металлический запах крови в воде. Почти растворившийся, но всё ещё режущий нос.       — Я скучала, — сказала она.       Тео усмехнулся. Коротко. Без радости.       — Ты говорила это ему?       Блэк не ответила. Он сделал затяжку, медленно выдохнул дым ей в лицо. Она не отшатнулась.       — Лжецы всегда возвращаются, — продолжил он. — Им мало солгать другим. Им нужно солгать ещё и себе.       Селина шагнула ближе. Смотрела в его глаза с упоением. Так, как не позволяла себе смотреть ни на кого. Так, будто могла передать все ощущения одним только взглядом. Её нижняя губа слегка дрогнула, когда она заговорила:       — Я пришла, чтобы ты… напомнил.       — Напомнил что, Блэк?       Аристократичные пальцы Селины коснулись его руки, там, где пульс. Осторожно, почти невесомо.       — Что ты умеешь делать больно. Лучше всех.       Нотт поймал её за подбородок. Грубо. Резко. Так, как умел. Нежность никогда не была свойственна ему.       — Осторожней с желаниями, — понизив голос, произнёс Теодор, вглядываясь в её глаза.       — Ты всё ещё думаешь, что я не из тех, кто просит наказания?       Его рот был на её губах в следующую секунду. Не поцелуй — приговор. Она не отпрянула. Пальцы Нотта скользнули под пальто по её обнажённым плечам. Лишняя ткань с лёгким шелестом упала наземь, будто и сама устала держаться на теле.       Пальцы Селины лежали на его груди. Чувствовали жар, исходящий из-под рубашки. Затем переместились на шею, чтобы после зарыться в кудрявых волосах.       Нотт толкнул её к столу. Помог сесть на деревянную поверхность. А затем рванул платье Блэк вверх. Неприлично. Почти грязно, но так желанно.       — Селина… — сдавленно шепчет Теодор.       — Молчи, — на выдохе отвечает Блэк.       Её бедра уже обвились вокруг его торса, словно тело помнило все те ночи, что они провели вместе. Будто тело помнило то, что разум изгнал.       Поцелуи Нотта смещались к шее — требовательные, голодные. Почти как клеймо. Он целовал её, будто карал. За прошлое, за ложь, за ту дрожь в пальцах, которую всё ещё не умел признавать.       Селина выгнулась навстречу, ладони обхватили его лицо, и в этом движении было всё: потребность, отчаяние, вызов. Тео зарычал, почти звериным звуком — приглушённым, сдержанным. Он сорвал с неё лиф платья, оставив шёлк висеть на локтях. Провёл губами по ключице, чуть прикусил, оставляя метку.       — Ты же знаешь, как это закончится, — прошептал он в кожу под её ухом.       — Как и должно, — выдохнула она, закидывая голову, давая больший доступ к шее. — С тобой. Без пощады.       Он обхватил её бедра, потянул ближе к краю стола, и деревянная поверхность жалобно скрипнула под её весом. Тело Селины отвечало слишком быстро, как будто эти месяцы разлуки были лишь затяжной пыткой.       Пальцы Тео скользнули по внутренней стороне бедра — медленно, с точностью палача. Он смотрел на неё снизу вверх, уже стоя на коленях, и в этом взгляде не было ни покоя, ни нежности. Только ярость, облачённая в желание.       Она с трудом удерживалась от крика, когда он коснулся её губами. Это было не лаской — это было утверждением власти. Он не торопился. Он дразнил. Приводил её к грани, снова и снова, прежде чем позволить упасть.       Когда он поднялся, её дыхание было рваным, щёки красными от жара.       — Хочешь быть моей? — выдохнул он, почти яростно. — Тогда целиком. Без остатка. Без маски.       Селина провела пальцем по его щеке, чуть царапнула.       — Тогда сними свою тоже, Тео.       Он не ответил. Просто вошёл в неё — резко, жадно. Как обещал: без пощады.       Ритм их тел был срывом — отлаженным, опасным. В этом не было той пошлой театральности, которую изображают на бумаге. Это было правдой. Болью. И, в то же время, спасением.       Он двигался в ней, как будто искал что-то — ответ, прощение, забвение. Каждый толчок будто выжигал её изнутри, оставляя от Селины не женщину — пепел, сгорающий под ним. Её пальцы вонзились в его плечи, оставляя следы, которые будут болеть утром. И он хотел этой боли. Он хотел помнить.       — Тео… — сорвалось с её губ, почти жалобно.       — Говори, — прорычал он, не замедляя движения.       — Скажи, что ненавидишь, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Скажи, что тебе плевать.       Он замер. На одно, бесконечно растянутое мгновение.       — Ненавижу, — прошептал он в её губы. — Так, что руки дрожат, когда ты рядом.       Поцелуй был коротким. Почти жестоким. Нет — не поцелуй, укус, заявка на власть. Она ответила тем же — не с мольбой, а с вызовом, с огнём в крови, готовая сгореть, если это его правило.       Его рука легла ей на горло — не ломая, а удерживая. Как будто он не просто держал её дыхание — он владел им. Её телу не нужно было приказывать — оно уже подчинялось. Оно уже просило.       Он двигался в ней жадно, тяжело, без жалости. Как будто не искал близости — отбирал её. Как будто вырывал её сердце и вживлял своё взамен. Каждый толчок — как выстрел. Каждый выдох — как допрос. Их тела слились в ритме боли, слишком похожей на правду.       Она выгибалась под ним, ловя каждое движение — будто только этим и можно было искупить. Пальцы впивались в его плечи, ногти царапали кожу, и он не отстранялся — он хотел этого. Он хотел чувствовать, как она оставляет следы. Чтобы болело. Чтобы помнить.       Он потерялся в ней — резко, до тьмы в глазах. До крика, что так и не сорвался с её губ.       Когда всё закончилось, он не сразу отступил. Его лоб уткнулся в её плечо, дыхание тяжёлое, будто он вернулся с войны. А может, так и было. И поле битвы — она.       Селина провела рукой по его волосам — не ласково, нет. Скорее, утверждая: я всё ещё здесь. Он дышал, крепко обняв её. Не как временную. Как ту, которая могла бы разрушить — и разрушила.       — Если я останусь… — тихо, почти шёпотом.       Он закрыл глаза.       — Уйдёшь — не возвращайся.       И она согласилась. Потому что знала: вернётся.

𓇢𓆸

      Свет утреннего солнца просачивался сквозь щель в шторе. Он был мягким, почти нерешительным — будто боялся потревожить то, что осталось от ночи. Комната пахла табаком, духами и чем-то неуловимо тёплым — телом, доверием, сном.       Селина лежала на спине, укрывшись до груди чужим пледом. Тео сидел на краю кровати, босой, с чашкой кофе в руке. Он не смотрел на неё, но чувствовал её взгляд. Его кудри были растрёпаны, шея в следах её ногтей, а рубашка, всё же надетая утром, застёгнута наполовину.       — Ты всегда встаёшь так рано? — тихо спросила она, не нарушая тишины слишком резко.       Он сделал глоток. Кофе был крепким, с горечью. Как надо.       — Я всегда не сплю, — ответил он.       Селина повернулась на бок, наблюдая за ним. В её лице не было ни просьбы, ни ожидания. Только усталое принятие — как будто они оба знали, что этой ночи было достаточно, чтобы всё снова пошло по кругу.       — Хочешь, я уйду? — спросила она, не шепотом, но тише обычного.       Он поставил чашку на подоконник. Медленно. И тогда обернулся.       — Нет.       Селина удивлённо моргнула. Нотт подошёл ближе, сел рядом. Его пальцы легко коснулись её запястья, будто проверяя, на месте ли пульс.       — Ещё немного побудь, — попросил он. — Пока я не начну снова делать вид, что мне плевать.       Она кивнула и молча подвинулась ближе, прижавшись лбом к его плечу. Он не обнял, но не отстранился. Его рука осталась на её запястье, как пленение, не дающее уйти слишком рано.       Молча они встретили утро. Каждый — со своим сожалением, со своей завистью к ночи, которая всё это позволила.       И оба — с ощущением, что эта история ещё не закончилась.