Дышать в полголоса

            Шариковая ручка с синими чернилами выводила аккуратные буквы, которые плясали по строчкам из-за спешки. Дмитрий отвлекался от написания показаний молодой матери, чтобы взглянуть на напарника по службе. Хмурые брови со шрамами молний на концах, о происхождении которых Дубин даже не спрашивал, – поджатые; потрескавшиеся губы; взгляд – холодный, с нотками задумчивости и ещё чего-то неизвестного, как и всегда. Майор снова тянет к губам заранее подожжённую сигарету, затягиваясь, не отвлекаясь от разговора с девушкой. Уже потом выпускает из себя едкий дым, от которого младший лейтенант больше не морщится, привык, да и попытки донести до товарища вред сигарет давно исчерпаны.             Диме всегда нравилось наблюдать за майором Громом. Всегда такой закрытый, непредсказуемый, действует не по уставу. Наплевав на правила жизни, идёт своей дорогой, по какому-то своему течению. Никто не знает, чем всё кончится — даже он сам. У него свои правила, свои принципы, которые вряд ли кто-то поймёт. Наверное, Дубин мазохист, по крайней мере именно так его называли в первый месяц работы с этим мужчиной. Рапорты, вечное недоверие и не скрываемое раздражение к его личности, но время идет. За полтора года службы в их участке поменялось многое, как и их взаимоотношения. Сначала, конечно, напряжение, а уже после раскрытие дела чумного доктора, первый раз, когда спасли друг другу жизни. Дальше - больше: совместные ночные смены, ларек «шава 24/7» с лучший едой этого города и подкормкой дворовых собак, которое сопровождалось цитированием Игоря чужих слов с улыбкой на лице: „я собака, ты собака…” Совместное раскрытие дел и их празднование, в компании с одной красно-волосой журналисткой. Наверное тогда они стали ближе, тогда могли назвать себя полноценными напарниками, как и хотел Дубин, но все же. Служба плечом к плечу дала о себе знать, слишком много раз спасали жизни друг-друга, прикрывая собой, слишком часто видели себя, как и в самом оптимистичном состояние, так и наоборот. И это вошло в норму, в один из случаев вошло и дело о пропавшем мальчике, в котором, пропустив улику, потеряли подозреваемого. Закончилось выпивкой в чужой квартире и вечером откровенний, рассказами о смерти отца одного и о уходе отца второго. Они явно стали ближе друг к другу, об этом говорила многое. Но все еще, они — друзья.        — Димк, поехали. — Игорь, тяжело выдыхая, натягивает козырек кепки на глаза, бурча под нос что-то. Наверняка свое привычное „думай, думай, думай”. Тот бросает какие-то слова девушке напоследок, и после уже направляется к воротам из детского сада, не сомневаясь, что напарник идет в след за ним.             Дмитрий говорит пострадавшей базовые слова поддержки — о том, что всё будет хорошо, что они обязательно найдут потерянное украшение, которое дочка принесла в детский садик, чтобы похвастаться перед подружками. Парень, догоняя напарника, поправляет туго затянутый галстук кофейного цвета, попутно убирая блокнот с ручкой в небольшой карман светлой рубашки.       — Думаешь, правда кто-то из детей утащил? — Дубин снова бросает взгляд в чужие глаза — с той самой бездной внутри. В ответ получает только усмешку и чуть более расслабленное лицо.       — Да вряд ли… Дети же. Закинули куда-нибудь — и забыли. Ну или кто-то из воспитателей прихватил, — Мужчина пожимает плечами. — Завтра ещё приедем, глянем группу. А сейчас я готов сожрать что угодно, так что пошли уже. У нас обеденный перерыв.             Дубин и не против, лишь улыбаясь идет рядом, а разговор перетекает в другое русло, сменяя одну тему другой.

***

            Дмитрий никогда не был душой компании. Не стремился выделиться, не гонялся за популярностью ни среди дворовых мальчишек, ни среди девочек, собирающихся в тесные стайки на переменах. Сколько себя помнил, везде ходил с сестрой Веркой. Иногда рядом оказывались пара знакомых, с которыми можно было дойти до дома или переброситься парой слов, но в центре внимания он не был — и, по правде говоря, никогда к этому не тянулся. Он слишком сильно отличался от других. Не дёргал девочек за косы, не дарил модные жвачки с сердечками и не хвастался новым телефоном. Вместо этого — рисовал. Мог часами сидеть над деталями карандашного портрета или придумывать героев собственных комиксов. Любил животных: в детстве не раз приносил домой бездомных щенков и котят, вызывая вздохи усталости у вечно занятой матери. Боксом занимался по настоянию отца, но и в этом оставался «не как все» дрался хорошо, пытался стать лучше, но не устраивал стрелки за школой или показательные бои с сверстниками.             Поначалу он не задумывался, что с ним что-то не так. Ну, отличается от других мальчишек — и пусть. Пока с возрастом не пришло тихое, но настойчивое понимание: его влечение не ограничивается только противоположным полом.             Дима всегда любил проводить вечера за чтением. Порой — научных статей, порой — заметок о знаменитостях, а чаще всего — просто бесцельно блуждая по страницам интернета. Где-то там, в четырнадцать лет, он впервые наткнулся на статью о людях, которых влечёт к своему полу. Читал долго, с замиранием сердца. Словно нашёл объяснение тому, что никогда не мог выразить словами или понять на прямую. А теперь вот.. Он не был наивным. Всё разложил по полочкам, как умел: сомнения, отрицание, попытки убедить себя, что это «пройдёт». Слезы в подушку, попытки привить себя влюбленность к однокласснице Уле. Но время всё расставило на свои места. В старшей школе он уже знал — он бисексуален.             Первой любовью стал Валентин Гашпаров — спокойны, сдержанный парень с параллели. Отращенные темные волосы, завязанные пучок и с выбранными висками, гитара за спиной и пару татуировок, не смотря на возраст в 17 лет. Сначала — дружба. Уже потом робкие шаги навстречу. Совместные прогулки, ночевки друг у дружки с вечным временем рядом. Их короткие отношения длились всего три месяца и были спрятаны от всех, как нечто запретное и неправильно. Расстались по-тихому, без ссор. Остались друзьями. Иногда до сих пор пишут друг другу — без боли, без сожаления. Позже, в академии, была Лилия. Умная девушка с характером. Такой не нужен был принц на белом коне, она сама могла врезать кому нужно и постоять за себя. Сначала между ними не клеилось, но с каждой прогулкой, с каждым разговором — становилось теплее. Первый поцелуй. Попытка чего-то большего. Пусть быстро угасло — но и здесь не было разочарования. Дмитрий с уважением вспоминает об этом времени. И о ней. Даже пару раз еще встречались на пределах Москвы, а в последний раз и в Питере по делу.             Но если Дима принял себя — то общество нет.              В детстве он знал, что «пидрила» это обзывательство, что «голубой» — это не цвет, а плевок в твою сторону. Он с самого начала знал, нужно молчать об этой части себя. Нужно скрывать под семью замашками а о местоположение ключа забыть на веки вечные. Даже будучи в академии он встречался с гомофобией. С ним учился мальчик, о котором через соцсети узнали, что тот встречался раньше с мужчиной. Того парня избили на одной из тусовок, а вроде как, чуть не дошло до настоящего насилия, Дубин не узнавал, не хотел знать правды. Общество жило своими принципами, которое оно не могло объяснить. Или ты подстраиваешься под них — либо всю жизнь страдаешь. Дима выбрал первый вариант. А будучи работником полиции, он не раз видел отношения органов к таким людям как он. Обвиняют во всем, шутят и ржут, в серьез не воспринимают. А у Димки сердце кровью обливается, от осознания, что таких как он — призерают. Не видел в этом справедливости. Не понимал. Почему человек должен страдать из-за такого прекрасного и нежного чувства как любовь?             Самое обидное лишь то, что третья влюбленность Дмитрия — Игорь Гром. Жесткий майор полиции, чья гомофобия даже под вопрос не вставала.              Но Дубин научился сковать и прятать в себе, мог лишь мечтать о светлом будущем с Игорем, которого не будет.             Все могло закончиться хорошо. Это могла быть одна из его скрытой влюбленности, то, что он бы оставил в себе навсегда. Дима мог разлюбить, влюбиться позже в какую-то миловидную девушку, или снова вести тайные отношения с мужчиной. Мог остаться с Игорем просто друзьями, все так же работая вместе и продолжая скрывать неправильную часть себя. Но в этот раз жизнь решила сыграть с ним слишком злую шутку.

***

             Желтая, помятая папка с кривой надписью: «ДЕЛО №5067» падает в портфель голубого оттенка. В след за ней идет и блокнот, вместе с несколькими ручками, которые выпали с пенала. Дима улыбается с очередного рассказа Пчелкиной об одном зажравшемся мажоре, о котором она выложила новое видео. Игорь рядом с ним стоит, оперевшись о край стола, махом допивает черный кофе с кружки, и с звонким звуком ставит ее на деревянную поверхность, а сам в открытую смеется. Дубин не может не улыбнуться шире от этого смеха, застыв на долю секунды.              Гром с улыбкой на обветренных губах и с теплотой в глазах цокает себе под нос, приговаривая что-то вроде: дуреха. После, чужая ладонь с грубыми пальцами в мозолях, вытягивает с чужих красных прядей сухой листок, видимо Юля снова до них бежала. Дальше он заправляет одну прядь ей за ухо, после чего накидывая на свои плечи кожаную куртку. Дубин все видел, а в горле сразу начинает першить, на что он прокашливается. В Петербурге уже начало октября, как раз сезон дождей, наверное простыл, или горло застудил. Дмитрий особого внимания на это не обращает, только мысль пролетает в голове, что тоже хотел б, чтоб чужие пальцы снова растормошили его короткие светлые волосы, или Гром снова зарыл в них свою лапищу, взлохматив все. Дубин бы по возмущался на виду, но расплылся в довольной, радостной улыбке.       — Ну что, собрал портфель в школу, Дим? — Игорь поворачивается в его сторону, с ухмылкой на губах. Шутки Игоря о их разнице в возрасте не заканчиваются, а он даже и не собирается как-то это приостанавливать. Майор кладет ладонь ему на плечо, слегка потряхивая, да к себе прижав по ближе, чтоб и к Юльке развернуть. Дима лишь смеется.       — Ну Игорь!              Парень закатывает глаза, взяв портфель со стола за его уже потертую лямку, да закинув к себе на плечо. Приятно ощущать чужую ладонь на своем плече, хотелось прильнуть ближе, уткнуться в майорскую шею или грудь, обнять по крепче, и не отпускать.. От этих мыслей прервал кашель. Да, он явно простудился. Кашель сухой, острый, будто дерет горло, долго не заканчивается. Гром лишь слабо стучит по спине, думая, что тот подавился чем-нибудь, но делает будто только хуже — напарник закашлял пуще прежнего. Приступ кашля после уже закончился, но у Дубина во рту привкус железа, а на ладони, которую он сразу сжимает в кулак, что-то мокрое и нежное, теплое.       — Дубин? — Пчелкина сощурив глаза рассматривает своим цепким взглядом, вызывая у Димы лишь неловкую, но нервную улыбку. Осматривает, ищет что-то, будто может увидеть его на сквозь.       — Я простыл, все таки погода дает о себе знать.. — Дубин сжимает руки в кулаки лишь сильнее, — Я схожу до уборной, а вы с Игорем пока подождите на улице. Я быстро.             Не дождавшись ответа Дмитрий уже направился в сторону мужского туалета. Как только дверь за ним закрылась, он подходит к одной из раковин, над которой весело зеркало. Рассматривает бледное лицо, с запуганными зелеными глазами и съехавшими по переносице очками, но сейчас волнует не это. Он медленно раскрывает свой кулак, рассматривая ладонь. Будто уже знал, что что-то не так. Первое, что замечает — лепесток цветка. Красивый, нежный фиолетовый оттенок, кажется.. фиалка. Лепесток был им же смят, но волновало еще и то, что на ладони оставалось небольшое пятнышко крови.               Дубин быстро выбрасывает лепесток в мусорку, а руки моет с мылом, будто так сотрет не только кровь, но и весь инцидент. Будто этим он заставит себя поверить, что ничего не было. У самого — паника. Сразу есть мысли что это, но он старается успокаивать себя.             Это ошибка. Всего лишь какая-то глупая ошибка.             Дубин решает, что сходит к врачу, чтоб успокоить себя же, убедиться, что все — хорошо.

***

            Дима не подозревал, что год молчания о своих чувствах приведет его именно к этому. Он сжимал в побелевших, от напряжения, пальцах заключения врача. Не стал читать разные подробности о составе крови, о уровне железа в крови и прочей мелочи, сразу перешел к строке диагноз. Ему не помогли не собственные успокаивающие слова, ни статьи в интернете. Черный по белому, четко, без всяких сомнений на ошибку. «Ханахаки(Цветочная болезнь).». Три слова поставили крест на дальнейших планах в жизни, будто посадили на цепь, позволяя слишком мало, будто назначали дату собственной смерти. Болеет он оказывается уже около месяца, это не горло простыло, это бутоны фиалок в его легких росли и распускались по одному, так же быстро отрываясь в порывах очередного сухого кашля.  Он для себя все решил, Грому не скажет. Знает, что не взаимно, в курсе о том, что у того были романы только с девушками, и то, ровесниками. Если скажет, то заставит чувствовать ненависть к себе же в последни месяца жизни, или же еще один груз вины на чужих плечах до скончания дней. Нет, точно нет. Пусть все будут считать что он был не взаимно влюблен в какую-либо девушку. Уж лучше так, чем после своей смерти оставлять мать с сестрой в тени позора и друзей со сплетнями и ненавистью.  Конечно, ему предложи лечению. Сказали где именно взять нужных препараты, антибиотики, которые позволят пожить чуть дольше, предложили и иной метод, операция. После нее Дубин останется жив, но не сможет уже испытать ни к кому ни какую любовь. Дима — простой полицейский с зарплатой только на то, чтобы снимать квартиру, платить ипотеку и обеспечивать себя пропитаниями, редкими развлечениями и прочими мелкими покупками. Ему не хватило б ни на дорогие препараты, ни на операцию, тем более в Москве, в столице. Поэтому пришлось закупиться в аптеке обезболивающими, которые посоветовали, на будущее. Было тяжело делать вид что все хорошо. Тяжело притворяться, что он начал совсем по другому мыслить и рассуждать, тяжело спать по ночам, путаясь в своих же тревогах и страхах, тяжело жить, зная об этом. Он не может больше смотреть Грому в глаза, как только видит его рядом, слышит, или тот обращается к нему как либо — сразу кашель, а на ладони пятна крови с нежными лепестками фиалок. Гром как самый желанный наркотик. Руки сами тянутся к нему, он старается найти его взглядом в участке, старается всегда наблюдать за ним, а запах черного кофе и тлеющей сигареты теперь ассоциируется с его майором.. Но этот наркотик медленно убивает его, заставляя обрастать нелепыми цветами. Фиалки. Они совершенно не подходили злому и хмурому майору, казались неуместными при контексте с ним. Они ему были противны, он не понимал, почему именно они? Почему не какие то элегантные розы, или сильные нарциссы. А именно фиалки — знак любви и верности. Слишком глупо и нереально, но Дубин может лишь снова и снова выкидывать лепестки, понимая, что их все больше и больше, а это не остановить. Слишком поздно спохватился Дубин.              Хуже всего была ревность. Не вспышка — затяжной, едкий пожар под рёбрами. Она разъедала изнутри, превращалась в ненависть — к себе, к другим, ко всему, что напоминало. Особенно — к ней. Их общей подруге, которая, по сути, ни в чём не была виновата. Просто оказалась не тем человеком, не в то время, не рядом с тем, с кем теперь хотелось реветь и выть. Но Дима больше не мог на неё смотреть без боли. В каждом её слове слышалось насмешка, в каждом взгляде — жалость. Он огрызался, отводил глаза, избегал её старательнее, чем Игоря, и сам не замечал, как начал искать способы уколоть. Сделать больно — хоть словом. А потом он сорвался. Всё вырвалось наружу. Дима не сдержался. Не смог. И уже не знал — это болезнь говорит в нём или он действительно сходит с ума.             В тот вечер не было ничего не обычного. В отделе где-то жужжала кофе машинка, были слышно разговоры с шелестом бумаг и прочие разговоры, обычная рабочая рутина этого места. Дима сидел в голубой, мятой рубашке и темных брюках, на плечах погоны, хоть это он смог натянуть на себя не забыв. В последнее время все стало даваться труднее. Не хотелось идти куда-то, видеть кого-то, не было сил и желаний наряжаться или выглядеть опрятно. Он даже не мог бонально зубы почистить с первого раза, было слишком тяжело встать с кровати и заставить себя прожить еще один день. А рядом с ним, тусклым, печальным и взбешенный, яркая бестия — Юлия. Красные локоны волос идеально уложены, легкий макияж на лице, красивое кожаное пальто с ремешком, которое не могло не подчеркивать шикарную фигуру девушки. Пчелкина пришла уточнить пару нестыковок по делу недавно убитого паренька, такое не в первый раз. Юля часто просила помощи своих друзей в этом плане, а те, как Игорь так и Дима, всегда с радостью ей предоставляли информацию. Но сегодня все иначе. Сегодня Дубин видел в Пчелкиной свою соперницу, которая была лучше него, по его мнению.       — Так.. получается Крылов не был замечен у универа, да? — Юля все же отвела взгляд от смартфона, глядя на бледного Дубина. Она только хотела спросить что-то еще, как блондин ее перебил тут же, не давая сказать и слова.       — Юль! Я тебе это уже говорил, не один раз. Ты сама прекрасно знаешь ответ на свой вопрос. — Дубин тяжело выдыхает, сжимая ладони в кулаки до побеления костяшек. Он не думает, что говорит, не думает что может ранить своими словами. Лишь продолжает с ядом в голосе, — Ты не понимаешь, когда нужно просто отвалить? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое, прямо сейчас! Хватит использовать меня как выручалку, которая по команде преподносит все на блюдечке с голубикой каемочкой!             Дима встает со своего места, глядя на подругу, не то, что недовольно, а с ненавистью. Ему было завидно, что такой, как Гром, может влюбиться. Что ей повезло родиться тем, кто заслуживает любви майора Грома. Она тот, кто скорее всего ее и получает вместо него. Шумно выдыхая поправляет очки, а после скорее направляется прочь из отдела, но далеко уйти не получается. Чужая изящная, тонкая, но не по женски сильная рука с аккуратным маникюром хватает за запястье. Юля Сама отводит его в сторону уборных, но уже после отпустила. При этом она закрыла собой проход к двери выхода, чтоб точно не сбежал. Не смотря на все сказанные ранее вещи в ее глазах не было ни грамма ненависти, только.. беспокойство.       — Дим, у тебя все хорошо? — Голос Юли на настороженный, но нежный, совсем осторожный,             Дубин только и мог, что смотреть в ответ — растерянно, с недоумением, будто слова застряли в горле. Он лишь глупо кивнул, не найдя, чем ответить, и тут же почувствовал, как в груди поднимается знакомый приступ кашля. Быстро свернул в ближайшую дверь — в уборную, захлопнув её за собой. Пчёлкина, тяжело вздохнув, наконец разворачивается и уходит, будто окончательно решив не давить. Всё равно придётся обсудить это с Громом. С их другом что-то не то, и теперь это игнорировать уже ни как нельзя. А Дима же может лишь рассматривать фиолетовые лепестки в ладонях, смятые, рванные покроям, покрытые пятнышками собственной крови.

***

      — То есть, ты и вправду ничего не замечаешь?              Юлия фыркает себе под нос, складывая рук на груди. Девушка не скрывала своего раздражения и недовольства в сторону майора, наоборот. Всячески показывала это через хмурые брови, прищуренные глаза и поджатые губы. Пчелкина выловила Грома сразу после того, как тот приехал со своего вызова. Ничего не объясняя схватила за руку и отвела в более укромное места, а точнее в полупустой отдел, грубо прижав мужчину к стене. Вот теперь и пытается выяснить, не обидел ли тот снова своего напарника, ничего ли в участке не случилось? Дубин не из тех кто ведет себя так из-за «плохого настроения».             Игорь тяжело выдыхает, отводя взгляд в сторону. Мужчина соврет если скажет, что может дерзить этой властной женщине, поэтому лишь изредка вставляет свои пять копеек, оправдываясь, что не обедал Дубина. Майор поправляет кепку у себя на голове, оглядываясь по сторонам. Убедившись, что никто не греет уши на их разговоры, он продолжает, уже более тихо.       — Говорил уже. — Тот хмурит брови, — Замечаю конечно, но что мне делать? Пока только наблюдать могу. Скажу что-то — спугну. Ты и сама прекрасно знаешь Димку..       — Вот именно, что знаю. Именно поэтому жду того, что ты признаешься. Снова обидел как-то, или накричал?         — Нет, Юль! Да я разве могу его.. — Он замешкался, не продолжая свою мысль, но сам тяжело выдыхает, проводя ладонью по лицу. Он не смог бы сказать Дубину что либо обидное и при дуле пистолета. Это ж Дима его. Его хороший, честный и слишком добрый, а так же слишком закрытый, — Короче. Я прямо сейчас пойду и поговорю с ним, ясно?              Гром надевает кепку себе на голову, натягиваю козырек на глаза, после чего уверенными шагами уходит по направлению в их отдел. Пчелкина быстро реагирует, хватает за куртку и снова притягивает к стене, сократив расстояние. Шипит что-то, про то, что Гром идиот, а тот лишь снова закатывает глаза, шепнув той не пойми что.             Дубин сжимает кулаки до побелевших костяшек и, не оборачиваясь, спешно покидает чужой отдел. Он не слышал, о чём говорили двое друзей, не видел их взволнованных взглядов, не ?уловил нервных пауз. Он видел лишь одно — как Юля стоит слишком близко к Игорю, как прижимает его к стене, а тот даже не пытается отстраниться. Больно. Не просто неприятно — режуще, глухо, в самое нутро. И тут же, будто в ответ, кашель скручивает его вдвое. Гораздо сильнее, чем прежде. Горло уже давно изорвано изнутри, каждый новый спазм будто выдирает гвозди из тела. А в ладони — свежий, чистый, ещё нераскрывшийся бутон лилии. Маленький, но пугающе настоящий. Руки дрожат, дыхание срывается, грудь будто стянуло тугим обручем. У него теперь вечные проблемы с дыханием, но сейчас — хуже. Воздуха не хватает, легкие горят огнем. И, кажется, в этом мире всё вдруг стало тесным — от лестничных пролётов до собственных мыслей. Стыдно. До зубного скрежета. За себя, за чувства, за бессмысленную ревность. Но остановиться — невозможно. Процесс неопровержим.

***

             Белый свет луны пробирался в комнату через закрытые шторы, оставляя бледные полосы тусклого света по всей комнате. В окна барабанил дождь, а точнее ливень, который даже не думал останавливаться, лишь настукивал что-то свое в стекла домов. Часы на тумбе рядом с кроватью показывали время: 2:18, Дубин уже давно спит. Растянутая, домашняя футболка с пятнами из-под соуса месячной давности, боксеры, очки где-то на тумбе и гнездо из светлых прядей на голове. Всю эту домашнюю идиллию прикрывает сам же Дима. Чужие глаза распахиваются, а заросток бегает по потолку. Тот судорожно приподнимается на локтях, садясь, ищет что-то на территории комнаты. Пару нервных вдохов и шумный выдох, с ладонями в волосах. По телу прошлись мурашки вместе с холодным потом, снова кошмар. В нем снова Гром. Дышать тяжело горло сдавливает что-то, а сам Дмитрий чувствует, как прорастает новый бутон, уже не где то в легких, а выше. Где то в горле, щекоча и расцарапывая раздраженные стенки.        Парень встает босыми ногами на холодную плитку ламината скорее направляясь в сторону уборной, попутно прикрывая рот ладонью, стараясь остановить дикий порыв кашля. Дальше стакан воды с двумя капсулами обезболивающего, какие-то завывания с матами под носом, и раковиной, испачканной кровью и лепестками лилий, а так же виднелось пару бутонов, один из днях — раскрытый.             Этот «ритуал» уже привычен для него. Здоровый сон сошел на нет, в подтверждение к этому под глазами Димы темные синяки, а белок глаза уже давно отдает красным. Со своей болезнью он борется уже третий месяц, время идет слишком быстро. Он отдалился от коллег, от друзей. Начал больше брать выходных себя, чтоб отоспаться днем, или побыть в тишине своих мыслей. Федор Иванович даже распереживался уже. Ни раз звал к себе в рабочее время, расспрашивал, не случилось ли что? Да и просто предлагал передышку. Так же Игорь, начал все время ошиваться рядом. Чаще оставлять Дубина в отделе, предлагал до дома проводить. Юля старалась заботиться, аккуратно, осторожно расспрашивала, не давя. Но от Дубина всегда было одно — молчание.              Каким бы терпеливым ни был Дима, сколько бы ни старался держаться и делать вид, что всё в порядке — он сдался. В один день он появился в отделении ровно в десять утра. За опоздание не сказал ни слова, и никто его не одёрнул, хотя Дубин всегда был пунктуален. Он был в гражданском: джинсы, футболка, чуть потёртая куртка. Форму, погоны и значок он нёс под мышкой, зажав их, нес как больше ненужный груз. Поднимаясь к кабинету подполковника, Дима несколько раз стучит костяшками пальцев в дверь — коротко, настойчиво. Изнутри раздаётся строгий голос: „Войдите” . Он входит. Прикрывает за собой дверь, не оборачиваясь назад. И первым делом замечает, как в лице подполковника появляется движение: будто улыбка хочет прорваться сквозь тревогу — нетерпеливую, сдержанную, беспокойную.       — Здравствуйте, Федор Иванович. — Дубин неловко улыбается, проходя ближе, садясь на стул напротив. Для него подполковник уже давно близкий человек, да и для Прокопенко Игорек с Димой, как дети родные, которых у него и не было никогда. Дмитрий видел, как тот переживал за него, как спрашивал Игоря о его состояние. Парень видел слышал.       — Привет-привет Дим, чего такой заспанный? Опять проспал что ли? — Тот нервно, но тепло смеется себе под нос, осматривая подчиненного, будто пытаясь разглядеть на сквозь. Узнать, что творится в чужой голове.             Дима улыбается на чужие слова, отводя взгляд в сторону, поправляя очки, съехавшие на нос, за душку. Сам пожимает плечами, поджав губы, но все же, тише отвечает.       — Да.. снова проспал, если честно.. — Он не знает как именно заявить о своей новости, лишь кладет все вещи, выданные органами, на стол, а после и протягивает несколько листов А4 в файле. Его справки с больницы и все результаты анализов. — Федор Иванович, я на.. „больничный”.             На губах все та же неловкая улыбка, глаза отведены к полу, не желает видеть лицо дорого человека, узнавшего такие новости. Федор же с удивленными глазами берет в руки документы Дубина, пробегая взглядом по строчкам. Натыкается на диагноз, выделенный жирным шрифтом. «Ханахаки (Цветочная болезнь.)». Он все тот же, не изменялся за пару месяцев. Прокопенко молчит какое-то время. Не знает, что и говорить, лишь рот ладонью прикрывает, зная, чем заканчиваются все «больничные» с такими результатами обследований. Не верит, что их Дубин все это время был таким отстранены и, закрытым и болезненным из-за влюбленности. Светлого и теплого чувства. Не верил, что тот не застудил горло, а цветы мешают вздохнуть как нужно.             В кабинете еще на пару минут воцарила тишина. Умиротворенная, спокойная, но одновременно и тревожно-колючая. Такая, будто напряжение в воздухе можно было увидеть. Дмитрий все же взглянул в глаза напротив. В них — ужас, горечь и слишком много вопрос. Такие глаза, будто тот узнал о самой отвратной новости. На это Дима снова лишь грустно усмехается.       — Ну.. — Парень делает паузу, пытаясь сформулировать мысль, но лишь разводит руки в стороны, — Вот так вот, получилось.       — Дим, это ж..             Слова дальше и не шли, в таком случаи в принципе говорить, чаще всего, нечего. Пока Федя еще останется в своем комке запутавших мыслей, Дима берет базовый бланк заявления, вместе с ручкой. Заполняет все как надо. Пишет Имя Фамилию, звание, просьбу решить всех званий от рядового до лейтенанта. Внизу ставит свою подпись, и разворачивает лист к начальству. Ровные, выведенные букву. Протягивает ручку, все с той же грустной улыбкой, и говорит полу шепотом.       — Федор Иванович..             Тот все же через время подписывает чужое заявление. Забирает все вещи со службы, пробормотав про расчет у бухгалтер. Дубин лишь кивает, стараясь так пристально не пялиться на поникшей начальство. Тихо прощается, выходя из кабинета подполковника. Филя к дверям отдела, замечает на себе пару взглядов коллег, предпочитая их игнорировать. А в скором времени наконец покидает помещение с запахом старой бумаги, пыли и растворимого, дешевого кофе. Покидает место любимой работы, место первой встречи с любимым человеком. Покидает то, чем жил последне два года жизни. Он думает, что покидает раз и навсегда.

***

            В подъезде сыро. Пахнет дождем, чем-то сожженным и свалкой. Гром кулаком уже не в первый раз барабанит по двери с числом «44» на черной матовой поверхности. На блевотно-синих стенах и так трещины, так еще и штукатурка с потолка падает от интенсивности чужих ударов. Игорю — плевать. Сейчас плевать на то, что в соседней квартире уже орет ребенок, что наверняка уже где-то с верхних этажей бьют по батареи, а его проклинают и поливают трех этажным матом. Федор Иванович все рассказал, что было очевидно. Гром не стал дожидаться Пчелкиной, или тратить слишком драгоценное время на размышления ситуации. За окном темная ночь, лишь луна освещает Петербург, а прямо сейчас внутри Игоря только животный страх и отчаяние. Узнав о том, что Дубин болен, его сердце пропустило удар. Мужчина все ждал, пока начальство скажет о том, что все это шутка. Что все не правда, это все ложь. Конечно кричал, орал, одна из папок на столе подполковника полетела в стену, но ничего не изменить. Он корил себя. Почему не заметил столь очевидный диагноз? Почему все же не вмешался, не спросил, что с Димой? Что с ним творилось все это время? Кто этот человек, из-за которого Дубин задыхается по ночам, выплевывая цветы с примесью собственной крови.. Гром не может потерять своего мальчика. Только не сейчас, только не снова.             Все таки дверь открывается. Сначала слышится то, как в замочной скважине несколько раз поворачивают ключ. Дальше дверь приоткрылась, а подъезд озарился теплым, но тусклым светом. Лишь позже дверь открылась шире, а на пороге появился Дубин. Сонный, но не спавший. Черная, домашняя майка, отсутствие очков на кончике носа и шорты, с босыми ногами. Вид у того.. мягко говоря не очень, от этого у Игоря сердце кровью обливается.             Майор заходит в квартиру не спрашивая, а Дмитрий уже все понимает. Он слышал и до этого мольбы напарника открыть и стуки по двери, но сил открывать не было. Но все же, сейчас они стоят лицо к лицу. Глаза Игоря горят огнем, распахнуты от волнения и шока, а каждый мускул тела напряжен. Дима же слишком расслаблен, усталый с тусклыми глазами. Здесь слова не нужны. Нету такого слова в русском языке, чтоб описать эту боль, отчаяние у обоих. Неловкая и тревожная встреча лишь перетекает в медвежьи объятия, из которых никто не хочет уходить. Не хочется отпускать, оставлять. Объятия — дружеские, поддерживающие. Но для Димы как напоминание, что его чувства неправильные, ведь в этих объятиях он хочет видеть не только дружескую поддержку.             Гром его запретный плод, который он даже не вкусил с полна.             А Игорь и дальше наивно будет полагать, что не при чем к его болезни.             Потом — приедет Юлия. Потом будет напряженные молчание в свету желтого света настольной лампы. Лишь иногда Пчелкина будет похлопывать по спине друга, когда тот будет ловить приступы кашля. А ведь он на нее срывался, видел в девушке не лучшую подругу или кумира, а врага. Та лишь заботлива убирает прилипшие пряди волос со лба, и приобнимает за плечи, проходясь ладонями по спине в мурашках. Нет. Дубин не слабак, он был не из тех, кто сдается. Дима упорный, иногда слишком настойчивый и моментами слишком.. слишком Дубин. Одновременно добрый, робкий, но и в тоже время повалит грамилу выше на голову, да заставит подозреваемого признаться во всех своих грехах. Сейчас же Дима не был собой. Не было желания бороться с преступностью, не было желания бороться за жизнь. Наконец-то близкие не только увидели, но и поняли. Теперь же оставалось самое муторное и важное..       — Димк, родной, ну прекрати ты геройствовать.. — Игорь, стоявший на корточках перед бледным пареньком, сидевшим на краю кровати, сжимает его ладони, тяжело вздыхая, — Скажи мне ее имя. Кто? Из под земли достану, заставлю признаться. Подкупить нужно? Я сделаю. Надавить? Тоже. Ты ж знаешь меня, что угодно и кого угодно. Ты только скажи..       — Дим. Игорь прав, скажи пожалуйста.. Я поговорю с ней, женское солидарность там, и все такое.. Я уверенна, что все будет хорошо. — Пчелкина проводит по чужим волосам ладонью — Ты ж у нас вот какой, парень на расхват, младший лейтенант наш.. Нет такой, кому б не понравился. Вот честно!             Дубин тихо и неловок смеется себе, буркнув что-то под нос по типу: „скажешь тоже”. Было тяжело делать вид, что все хорошо. Но сколько б он не просил коллег прекратить, все бестолку. Лишь через час более менее успокоились, оставаясь сидеть в тишине, изредка обсуждая что-то без особого энтузиазма. Но все же ближе к 4 утра Юля уехала. Пригрезилась Дубину, что убьет любого, кто обидел или задел как-то, попросила писать в любое время. А Дима и не знал, как вообще мог плохо подумать о такое девушке как она.. Но все же его ждет наказание. Игорь. Который вновь берет его за ладони, говоря чуть тише.       — Скажи, это Юлька, да? — Диме хочется рассмеяться, но у Грома в глазах не капли сомнения или смеха, — Ты ж сам слышал, что она сказала. Парень ты у нас — ого-го! Смотритесь вместе вы не плохо. Я с ней поговорю. Она скажет что любит по любому, а дальше у вас все будет. Я в этом уверен, ты меня понял?       — Игорь, ну прекрати ты уже.. не Юля это — он грустно усмехается, глядя в карие глаза.             Гром тяжело выдыхая, чуть ли не завывая от безысходности. Зубы сжимает так, что Дима чувствует это. Сам место себе найти не может, но видит. Видит, что Дубин вымотанный. Хватит сегодня с его напарника.. Игорь дальше укладывает его, повторяет слова Пчелкиной перед уходом и покидает квартиру. Но тот ночью сегодня — так и не уснул.

***

            Все свободное время Игоря — рядом с Димой. Тот не раз приходил после смены, захватив с собой ранее любимую шаверму обоих, с ларька рядом с домом Грома. Иногда приходил вместе с Юлей, а Дима и рад видеть обоих. Вечера были спокойные, тихие. Часто просто смотрели что-то телевизору, что бы то не было, или обсуждали что либо, но разговоры на тему кто возлюбленная Димы — не заканчивались. Да и не думали прекращаться. Дмитрий лишь каждый раз с улыбкой отрицательно мотал головой. Показывал. Что не скажет ничего. Коллеги только и могли, что попытаться смириться и стараться не трогать эту тему. Но все равно попыток не оставляли.. Дни с Игорем летели быстрее, жгучая тревожность не преследовала его, да и становилось как-то легче. Но Игорь, все так же — его наркотик, его запретный плод. Самый желанный, манящий и недосягаемый. От него Дубину становилось и хуже с каждым днем, все как и раньше. Сначала не было просто сил встать и умыться с утра пораньше, не смотря на его ежедневный подъем в 8 утра. Потом — почти все время спал, быстро уставал. Дальше ел только когда скажут, когда напомнят об этом. А после уже и не вставал с первого раза, бывало. Было смешно с того, что у младшего лейтенанта полиции Санкт-Петербурга, не было сил банально встать с постели по нужде. Бутоны фиалки выходили уже полностью, иногда и не один. Раскрытые, фиолетовые. Игорь увидев их в один из вечеров впервые — лишь сморгнул влагу на глазах, но Димка заметил. Только комментировать не стал. И правду говорят, самое страшное в смерти — не она сама. Самое страшное — осознания ее последствий. Умирать уже не так страшно. Страшнее оставлять близких с чувством утраты и вины после себя.             Близкие — не только Игорь и Юля. Информация о болезни Димы дошла и до матери с сестрой. Сначала звонки со слезами и криками Веры, о том — что все это не честно, что тот идиот, что не признался. Она умоляла сказать кто. Орала, кричала, угрожала. Без толку. Дубин ничего поделать не мог, его сестра всегда была настойчива и не покалебима. Теперь же новость о «скорой смерти» братца — ломала ее с каждым днем все больше. Но через две недели приехала первый рейсом с Москвы до Питера. Не могла сидеть в столице. С братом много времени провела. Пыталась помочь во всем, даже с Игорем и Юлей наконец познакомилось, хоть и не в самых лучших обстоятельствах. Передала от мамы банки с закрутками и компотами, новый связанный свитер и ее слова, с пожеланиями о выздоровлении. Та приехать не смогла, а после обратно к маме и сам Димы отправил Веру. У той работа, у него сестра тоже жизни спасает, вот только животных. Дмитрий сам заставил, пообещав, что все будет хорошо и пусть та возвращается к маме. Ей помогать, да присматривать за ней. Верка и сказать ничего не смогла, лишь прощалась с братом дольше чем положенно. Дима сказал, как сильно любит, сказал, как гордиться. А после и отпустил, попросив не плакать много.              В один из дней, Дубин не смог встать с кровати. Просто не смог. Сил не было пошевелиться, лишь кашлял, да сжимался от боли в груди, чувствуя, как неконтролируемые ручейки слез текут по щекам. Такое состояние было не раз по ночам, но оно проходило. Сегодня — нет. Сегодня.. что-то другое, он не мог понять что. Будто день казался последним. Было ощущение, что сегодня он в последний раз открыл глаза после сна. К 4 часам дня пришел Игорь. Тот теперь не оставался на дополнительные часы после смены, а наоборот. Старался прийти пораньше, перед этим забежав в магазин, да купив чего нибудь Димке. Он ничего не подозревал и не думал ни о чем плохом, стучась в чужую дверь с знакомым номером. Сомнения и тревога пришли после молчания со стороны уже родной квартиры. Это уже плохо. Игорь чувствует, как внутри поднимается тревога, постепенно овладев им полностью. Далее шли звонки, которые так же остались без ответа. Даже не отклонили. Лишь гудки, соединение, рингтон Дубина из квартиры, музыка с нежной мелодией, но молчание. Все та же — гробовая. Тут уже Гром и принялся долбится в квартиру. Но нервы не железные, поэтому совсем скоро выламывает, чуть не сорвав с петель чужую дверь. Осматривает прихожую, стараясь найти хоть что-то. Дальше, забыв про стерильность, проходит в глубь квартиры в обуве и куртке. Когда рука тянется к ручке спальни, у Грома все отошло на второй план. Медленно открыв дверь, он заходит. Заставив себя сделать это.             В ушах — писк. В глазах — темные пятна. Тело будто становится и не его во все, по шевелится майор не может. Перед ним, на кровати, лишь чужая, худая спина. На полу, у постели, пару бутонов и лепестков фиалок. Вроде бы такие нежные цветы, а сейчас внушали лишь холодный, липкий страх. Фиалка — любимый цветок Грома. Он не был похож на того, кому нравятся цветы, да и он особо не разбирался в них, только фиалки с детства нравились. А после фиалки начала ассоциироваться только с Димой. Тот был таким же ярким, нежным, мелким. Таким родным.. А теперь лишь чужое тело лежит на кровати пластом, а Игорь боится подойти. Вдруг он не успел? Вдруг перед ним уже не живой человек? Вдруг он снова не смог помочь близкому и тот умрет на его глазах? Нет. На Грома не может так сильно наплевать судьба.             Пара неуверенных шагов сменяются быстрыми. Игорь хватается за чужие плечи подрагивающими пальцами, разворачивая напарника на спину. Какое же счастье видеть его приоткрытые глаза, но облегчение — не наступает. Тот жив, Дима дышит, а его сердце бьется. Но это только пока что. Оба понимали, смотря друг на друга — возможно, это их последняя встреча. Возможно, сегодня тот день, который предназначен Диме — последним.       — Горь.. — Шепот срывается с сухих губ. Форма имени, которой Дима называл Игоря слишком редко. Нежно, приятно, но сейчас с болью. С отчаянием.       — Тише тише тише.. родной, я тут, слышишь? — Губы дрогнули в подобии улыбки. Нервное. Голос – будто и не его вов се. Поникший, тихий,— Все будет хорошо..       — Я больше не могу, Горь..             Игорь хватает чужие холодные ладони в свои. Мокрых от стресса, горячими, грубыми. Но сейчас эти руки держат так нежно, как не держали никогда и никого до этого. Так бережно, будто Дима — фарфоровый. На глазах Грома выступили слезы. Дмитрий видит слезы на чужом лице всего второй раз в жизни, и это из-за него. Майор пытается что-то сказать, но не может. По нему видно. Его «жестокий» майор — уже не такой. С ним он настоящий. А прямо сейчас, испытывающий боль и страх.       — Дим, я тебя молю! — Голос становится более грубым, переходит на тон повыше. Но все равно голос дрогнул, выдал состояние своего хозяина. Вся грубость и жесткость в голосе прямо сейчас лишь защитная реакция, к которой тот привык. Но не в таких случаях. К такому быть готовым нельзя — Прекрати! Прекрати это все.. Назови мне это чертово имя! Скажи мне его, сейчас же! Я тебе приказываю!             Он сжимает руки в своих ладонях. Чувствует, как по щекам потекли слезы, а пальцы подрагивает, от этого он сжимает руки только сильнее. Мозг нормально не соображал, давал лишь однотипные команды: Узнать, привести, думай думай думай..       — Игорь, я не могу. Нельзя так.. — На губах дрожащая улыбка. Он вынимает одну из кистей с чужой хватки. Ладонь ложится на щетинистую щеку, большим пальцем стирая одну из слезинок. Это ломает Грома, тот все таки всхлипывает, уткнувшись в руки самого родного и любимого человека, о чем Дубин не подозревает.       — Что нельзя?! Скажи мне имя, я тебя прошу. Ради всего что было с нами. Ради всего что и должно было быть еще. Я.. — тот нервно вздыхает, — Скажи имя. Мне плевать на то, кто именно это. Любого порву!             Димка прикрывает глаза, смаргивая слезу, которая стекает по его щеке вниз. Он говорит тише, практически шепчет, но уже не стесняется. Какие либо границы между сознанием и реальностью стираются.       — Ты уверен? Тебе правда может не понравится..       — Да Дим! Скажи. Прошу тебя быстрее, пока у нас есть время! — Гром тут же напрягается, вытягивает свой телефон из кармана потертых джинс, стараясь дрожащими пальцами набрать что либо. Сейчас он панику контролировать не может. Что именно делать не знает, но лишь бы хоть что-то.             Дубин аккуратно вынимает с его рук телефон. Выключает, взяв ладонь Грома в свою руку, слабо сжимая.       — Нет, не стоит.. Игорь, это далеко не девушка, — Сейчас признаваться легче. Ощущение, что хуже уже не будет. Все тревога, страхи ушли на второй план в данную секунду. Все мысли о последствиях тоже исчезли. Хочется наконец-то признаться, открыться. Перестать прятаться. И все заканчивается. — Ты это, Игорек, ты..             В их молчание не слышно не всхлипы, не проезжающие за окном машины, ни дождь, который только-только начал настилать на Петербург. В их молчании — только они одни. Общая боль, общие слезы и признание. Спустя столько недель. Спустя столько месяцев. Перед Громом открылась тайна о личности человека, которого он проклинал. Того — чью голову он Юльке обещал свернуть. Того — кому завидовал, думая, что тот везунчик, раз любим Дмитрием Дубиным. А это он. Все это время тот страдал из-за него. Все это время они могли быть ближе, но мир решил усложнить их жизнь, да и они сами выбрали это. Но сейчас — подарили долгожданный вздох полной грудью. Дали почувствовать что-то хорошее, впервые, за столь долгое время.             Руки майора аккуратно обнимают, прижав к себе напарника. Дубин же разрывается в рыданиях, срываясь. Слезы то ли от облегчения, от от осознания конца. Он не знает. Шепчет извинения, что-то тараторит о неправильности своих чувств и их нелепицы, но после чувствует. Чувствует, как майор целует его щеки, зацеловывая слезы. Аккуратно, не уверенно, но с желанием. Как после шепчет что-то на ухо, произносит его долгожданное лекарство:       — Люблю я тебя, дурака. Чего молчал то?             И Дмитрий чувствует, как вдохнул полной грудью.

***

      — Гром! Время видел? Вставай, быстро! — Дубин фыркает сложив руки в боки.             Из большого овального окна, с украшенной рамой и нескольких прикрепленных к ней записям, уже было светло. Лучи майского солнца не жалели сонного майора в постели, на раскладном диване, проходясь светом прям по чужому лицу. Игорь зарывается носом в подушку, бурча что-то, о позволенном опоздании в пару минут. Но после того, как у него забирают любимую подушку, что-то бурчит под нос. Майор ели как привстал, хрустя костями. Открыв глаза, видит перед собой силуэт напарника. Дубин — явно недоволен. На кончике носа очки, светлые локоны лежали в форме гнезда. Из одежды на нем пока лишь идеально выглаженная рубашка, с поднятым воротником, и галстуком, болтающимся на плечах, да какие то семейники на бедрах. Любимая картина Грома с утра       — Ну, родной, чего взволнованный то такой? Мм? — Он берет кисть Димы в свою руку, улыбаясь, да оставляя поцелуя на чужих костяшках. От такого парень сдается, а его лицо приобретает более умиротворенный вид, хотя глаза все равно закатывает.             В чужой ранее сырой квартире, с подающей штукатуркой, хламом, бардаком да с отсутствующей дверью в уборной — теперь тепло. Игорь с Димой съехались спустя месяц после того самого вечера. Вместе с Дубиным в квартиру пришел и уют, который покинул это место еще больше 20 лет назад. Гром теперь не хочет встать по раньше, чтоб убежать на работу. Хочется еще повалятся в постели, под утренние рассуждения любимого человека о том, какая порода собак его любимая и почему. Вместе с уютном пришла и чистота. Все таки, теперь это не только территория Игоря, не его личный свинарник. Это их общий дом. Поэтому за раскиданные носки Игорю прилетает, приходиться мыть посуду после ужина.             В их небольшой семье — счастье. Есть и не значительные ссоры, недопонимания и прочие проблемы из-за нервной работы и реабилитации Димы. Но они счастливы. И именно за это счастье так боролись оба. После того вечера он только-только пошел на поправку. Дальше, на полное выздоровление ушло два месяца. Общие походу к специализированному врачу. Витамины и антибиотики утром и вечером, перед обедом и ужином. Цветы еще выходили, конечно. Дима еще ими кашлял, но новые не прорастали. Уже через 3 недели разодранное горло, наконец, пошло на поправку. Сейчас же Дубин здоров, здоров как бык. Как будто ничего и не было. Все тот же парень с той же упертостью, добротой и энтузиазмом. Именно тот, которого Гром полюбил. Именно тот — которым майор не мог не нарадоваться.             Сейчас Игорь валит Диму на кровать, под его недовольные слова. Крепко обнимает, прижав к себе поближе, да примыкает к шее, оставляя на ней свои отметины с мокрыми поцелуями. Чтоб все знали, все увидели, и без разницы кто и что подумает. Главное, пусть видят, что все закончилось и Дима теперь с кем-то рядом. Сегодня его первый рабочий день после долгого больничного, а вечером у них семейный ужин в доме Прокопенко. Считай, что официальное знакомство. Федор Иванович и тетя Лена все знают — оба с радостью поддержали обоих, не смотря на все страхи Димы. Юля тоже не осталась в стороне, а на их слова про начало отношений даже не удивилась, но была рада за своих друзей. Самое тяжело Гром с Дубиным пережили. Сейчас осталось лишь привыкать к совместному быту, наслаждаться жизнью рядом с родным и любимым человеком. Просто жить, наплевав на что либо.             Самое главное — Вместе.