Я весь твой мир.

      Что такое свет?       Кажется, глупый вопрос. Свет — это источник жизни, безопасности и порядка. В тёмное время суток жизнь замирала: улицы становились опасными, работа прекращалась, а свечи и лампы были дорогими для простого люда. Свет ассоциировался с домом, теплом, защитой от хаоса и зла, которое пряталось во тьме.       Но был не только символический свет, но и физический.       Отец Эграсселя, Тадмавриэль, когда-то давно нашёл "мать", которая с ним и поделилась светом — точнее сказать, своей кровью.       Шуму тогда знатно было, оно и понятно — Тадмавриэль буквально нашёл жизнь! В виде прочного кристалла жёлтого цвета под названием Скинт.       В отличие от своего отца, у Эграсселя был свой план на силу матери. Он хотел всем вечного счастья — а что может быть более вечным, чем вечная жизнь? Эграссель почти всю жизнь стремился ему помогать в исследованиях, надеясь заполучить немного внимания, любви и похвалы. Но теперь настала очередь отца полагаться на Эграсселя.       Долгое время блондин проводил за своими экспериментами, стараясь сделать так, чтобы все существа, вне зависимости от расы, могли жить вечно. Если говорить совсем откровенно, то это были очень опасные эксперименты, и Междумирка не единожды говорила "сыну", чтобы тот прекратил, ибо жизнь, как и смерть, — одно целое. Но тот и слушать не хотел — он слишком сильно зациклился на своей миссии помочь всем.       Молодой эльф решил испытать силу Скинта на отце. Тот всё равно в последнее время ещё сильнее отстранился от сына, видимо, поняв, что тот продолжает эксперименты, несмотря на всевозможные запреты матери.       Не без сопротивления, но Эграссель смог "помочь" своему отцу. Тот обзавёлся Искрой — как назвал своё творение Эграссель. Это была внутренняя сила, что позволяла существам жить вечно, вне зависимости от их расы, и к тому же даровала магию.       Эльф был горд собой и своим творением — и плевать, что отец расцарапал себе грудь до крови (в том месте, где находилась Искра), пытаясь избавиться от творения своего ребёнка. Но когда это не удалось, он сквозь зубы процедил:       — Ты чудовище.       Эграссель лишь улыбнулся — привычной улыбкой, которая теперь не казалась такой же нежной, как всегда. Наоборот — она пугала.       — Как ты, отец?       После этого разговора Тадмавриэль замолчал. Не на день, не на неделю — он исчез. Закрылся в своей лаборатории на замок, бедный думал, что сможет так скрыться от своего сына. Но Эграссель по доброте душевной не лез, у отца стресс в конце концов. Да и не хотелось ему приближаться к покоям отца.       Впервые ему было… всё равно.       Отец страдал — и что с того? Не он ли всю жизнь отстранялся, прятался за книгами, за расчетами, за холодным "не сейчас"? Теперь он почувствовал то же самое. Теперь он был тем, кто отгораживается.       Он не чувствовал злобы. Ни боли. Лишь… величественное спокойствие. Как будто теперь всё встало на свои места. Отец стал тенью, а он — светом.       Эграссель смотрел на покрытые пылью двери, на следы ног, исчезающие вглубь каменных коридоров, и думал, как же странно... Когда-то он бы ломился туда с отчаянием. А теперь чувствовал только лёгкую горечь. И удовлетворение.       — Он понял, — тихо прошептал Эграссель, прислоняясь к стене. — Он наконец понял, кто из нас бог.

***

      Друзья Эграсселя, Первые, приняли Искру не так, как его отец, что не могло не радовать. Кто-то с благоговением, кто-то с сомнением. Но никто не отвернулся. Никто не осмелился сказать: «Ты ошибаешься». Потому что в глубине они чувствовали: он несёт им истину. Он возводил их, делал больше, чем они были. Дарил бессмертие, силу, смысл. Он был их проводником. Их проводник, и их мера.       Разве что Лололошка, самый близкий друг Эграсселя, со скептицизмом принял идею вечной жизни и могущества с помощью Искры. Но эльфу удалось переубедить друга, и теперь тот был его самым близким советником.       Ах да, Эграссель занял место своего отца. Он стал главным научным умом всех эльфов — да и не только эльфов, если быть совсем честным. Друзья-Первые были рядом, отец всё так же не выходил на связь, а Лололошка подсказывал что-то советом или просто находился рядом, когда нужно было.       Иногда, когда у Эграсселя случались истерики из-за "Матери" или ещё чего-то, Лололошка всегда был рядом, чтобы помочь. Поддержать добрым словом, утешить банально. Это было очень приятно. И трогательно. Эльфу никто и никогда, кроме уже давно мертвой мамы, не уделял такого внимания.       

***

      После принятия Искры жизнь пошла по-новому. Лололошка поселился в верхнем крыле поместья, ближе к кабинету Эграсселя. Он не был слугой или учеником — скорее, неотъемлемой частью нового порядка. Каждое утро они начинали с обхода лабораторий: проверяли стабильность кристаллов, силу Искры у новопосвящённых, корректировали расчёты. Иногда спорили, но всегда в рамках вежливости — даже когда напряжение витало в воздухе, оно не рвалось наружу.       Вечерами Эграссель любил работать в оранжерее. Тепло, тишина, запах зелёных листьев и пыльцы от редких межпространственных растений действовали успокаивающе. Лололошка не мешал просто сидел неподалёку, и наблюдал за тем как работает эльф. Как говорил сам человек "меня это успокаивает", так вопрос был снят.       Они ели вместе. Не из нужды, скорее из привычки. За одним столом, всегда вдвоём. Иногда к ним присоединялись Первые, но чаще никого. Эграссель не любил шум. Лололошка тоже предпочитал тишину (Даже несмотря на то, что тот охотно соглашался на попойки с Вальдхаром).       Иногда Лололошка приносил старые вещи, например дневники Тадмавриэля, расчёты матери, забытые артефакты. Он всегда знал чувства своего друга, а ещё знал наверняка: Эграссель притворяется, что ему всё равно, но никогда не выбрасывает ничего. Эти реликвии хранились в запертом шкафу, куда никто, кроме них двоих, не имел доступа.       В редкие ночи, когда кошмары накрывали с головой, Эграссель подолгу бродил по галереям. Лололошка просыпался, не говоря ни слова, шёл следом, просто чтобы рядом был кто-то живой. Так они и жили. Эграссель больше напоминал планету, вокруг которой, крутился её небольшой спутник. Планета что разрушает сама себя, пытаясь быть идеальной для всех и каждого. Спутник что лишь отражает свет солнца, и слишком зависимый от своей планеты.       С годами между ними не стало меньше дистанции, но стало больше понимания. Эграссель редко говорил о чувствах. Лололошка не ждал признаний. Они просто были. Вместе.       Или же, так думал только Эграссель?

***

      Со временем существа стали негодовать, вечная жизнь оказалась не столь прекрасной, как они думали.       Многие высказывали недовольство, и Эграссель искренне не понимал почему. В его понимании он всё делал правильно.       Он устроил так, чтобы больше не было войн и сражений — зачем они, если все бессмертны, если можно просто поговорить? Уже одной той силы, что дал им "сын", должно было быть достаточно, чтобы все были счастливы. Но недовольные всё же нашлись. И, на удивление, их было много. Гораздо больше, чем хотелось бы.       В конце концов, пришлось задуматься о другом способе дать всем счастье. Ведь первый — не приняли. (Неблагодарные.)       И способ нашёлся достаточно быстро!       "Очищение" как назвал это Эграссель. Оно могло сделать существо более покорными!       Осталось только, продумать как это все будет работать. Ничего сложного. Особенно, для такого эльфа как Эграссель.

***

      Обряд Очищения проходил просто идеально. Суть заключалась в том, чтобы давать людям заражённый Скинт — личное творение Эграсселя — тем самым делая существо «воплощённым».       Со временем не осталось ни одного существа, которое не было бы «воплощённым». Естественно, такой порядок пришёлся по вкусу не всем, и против Эграсселя начали устраивать настоящие войны.       Но что они — жалкие, невоплощённые создания — могли противопоставить эльфу? Вот и Эграссель не знал. Знал лишь одно: им не по силам его победить.       Эграссель всё больше погружался в своё дело, в свою «миссию». Он не видел в этом ничего опасного — напротив, ему казалось, что он на пороге великого откровения. Он чувствовал, как его Искра разгорается всё ярче, как сам он становится чем-то большим, чем просто эльф. Он верил, что преображает мир, несёт свет, вытесняя боль и страх.       Он не замечал, как всё чаще говорил сам с собой. Как его речь становилась напыщенней, возвышенней, и как он начал требовать от Первых безоговорочной преданности — ведь он даровал им нечто выше жизни, выше свободы. Он не замечал, как в их взглядах начало проскальзывать что-то странное — не страх, нет. Печаль.       Он был уверен, что поступает правильно. Даже когда Лололошка, лучший друг который всегда казалось был рядом, всё чаще отводил взгляд, будто не мог смотреть в янтарно жёлтые глаза эльфа. И все чаще пропадал надолго, странствуя по мирам (как он сам говорил), Эграссель лишь считал это проявлением слабости — ведь не каждый готов увидеть истину. Когда некоторые Первые начали испытывать боль, физическую и душевную, от того, как Искра, а дальше и последующее за ней "Очищение" изменило их тела и умы, он лишь утешал их: это цена, но вы станете совершеннее       Он не хотел слышать, что с ними что-то не так. Он не мог допустить, что его Искра, его дар — может калечить. Он продолжал, день за днём, внушая себе, что всё под контролем, что он делает всё правильно, что «они просто ещё не поняли». Он говорил об очищении, но сам был слеп.       И когда один из его друзей — тот, кто ещё недавно клялся в верности — исчез, не оставив после себя даже следа.       Он лишь сказал:       — Слаб. Он оказался слаб. Не все достойны света.       И пошёл дальше, вершить свое "правосудия".

***

      Чего-чего, а вот этого длинноухий вовсе не ожидал: отец давно вынашивал план по свержению сына. Точнее, по его запечатыванию. И самое печальное — с ним был ещё и Лололошка. Вот это был удар ниже пояса для Эграссы.       В тот день молодой эльф восседал на троне из Скинта и взирал на стоящего перед ним отца, а также на стоящего чуть позади Лололошку с копьём в руках. Хм... тоже из Скинта. Причём заражённого, о чём свидетельствовали едва заметные фиолетовые вкрапления в кристалле. Хотя светлого цвета в нём всё же было больше.       — Ты зашёл слишком далеко, сын, — молвил отец.       Наверное, он впервые после смерти матери назвал Эграсселя сыном. Что не могло не вызвать у блондина грустную улыбку. У отца за столь долгое время поседели волосы, появилась борода... Эльфы живут куда дольше прочих. Так сколько же времени прошло на самом деле? Неясно.       Лололошка с привычной скоростью и силой вонзил копьё — но с запозданием понял: это был Эграсса. (И где же эта, хвалебная преданность, Ло? Забыл о ней, как только стало не выгодно?!) Копьё вошло ему прямо в сердце. Это не могло его убить — в конце концов, только он сам был в силах прервать свою жизнь, а не кто-либо другой. Но, кажется, Ло это не удивило… или же он на это рассчитывал? Хм.       Всё вокруг стало зарастать Скинтом. Эграсса буквально почувствовал, как не может подняться со своего трона.       — Ты удивлен? — снисходительно заметил Тадмавриэль, откинув назад волосы, что были заплетены словно коней хвост. — Я долго думал как тебя остановить, если не возможно убить. И пришел к выводу: что запечатать, лучше всего.       Что ж, Эграссель точно этого не ожидал. Он и подумать не мог, что отец сможет до такого додуматься. Недооценивать своих врагов, конечно, было его самой большой ошибкой. Эграсса перевёл взгляд на Ло — тот достал маску из пространства и надел её. Что ж, он сделал свой выбор. (Подлый трус!)       Лицо блондина не выражало ничего, но внутри всё будто взорвалось — словно вулкан рванул, расколов грудную клетку изнутри, пока он наблюдал, как Ло уходит, а отец создаёт нить из магии, что сплетает его и Эграссу вместе. Отец решил пожертвовать собой, чтобы остановить сына? Что за вздор! Тот Тадмавриэль которого знает Эграсса, никогда бы не пожертвовал собой! Никогда бы не поставил свою жизнь, важнее чем кого-либо!       Но как бы не было печально признавать, все имеют свойство меняться. Даже такие как Тадмавриэль.       Даже такие как Эграссель.