Девчонка

Руслан лежит на заправленной кровати, Даня виснет над ним — опасно, непонятно, жутковато в контексте кривой улыбочки на морде. Хочется протянуть руку и хлесткой пощёчиной стереть её, но Руслан только складывает руки на груди жалким замочком и поджимает коленки в дырявых джинсах друг к другу. Спокойствие на его лице дешёвая фальшивка, выдаваемая беспокойными бровями, которые прыгают каждый раз, когда Даня делает что угодно. Очевиднее всего, когда данина рука намеренно лезет под край разношенной толстовки и кожа чувствует чужое тепло. От этого сразу — губы в тонкой полоске, чтобы не сдавать позиции, мурашки по всей спине и ошалелые глаза, которые приходится отводить в стены и потолок, потому что невольно втянутого живота и без того хватает для полного позора. Руслан чувствует себя девственником, и тяжело гоняет мысль, что два подростковых отсоса от девчат из параллели ни разу не стоят рядом с тем, что происходит сейчас. Даня старше — на смешные пару лет, и руки у него широкие и грубые, а Руслан на фоне пусть и несильно, но раскинутых плеч сам, чувствует себя неловкой девчонкой, что сейчас опустится на грязный пол школьного туалета и откроет рот пошире. Как они вообще до этого дошли? Феерично тупо. Дешёвое пиво, сигареты в душной кухоньке, Даня — так отчаянно выёбывающийся своими навыками, что Руслану неоспоримо обязательно было вякнуть подначивающее ‘да ты пиздишь! ’. Не пиздит. И знает больше, чем Руслан мог бы себе представить. От этого неловко — потому что ему, такому гордому одиннадцатикласснику, слишком нужно отстаивать собственную крутость, где на словах — каждая девчонка была на его члене, а на деле — только ртом на провальных вписках, пока в соседних комнатах кто-то или блевал, или также нелепо пытался трахаться под непонятный плейлист из попсы. То, что Даня в сексе поопытнее, Руслан понимает по пресловутым касаниям — потому что ладонь с чернильным портаком сначала настойчиво оглаживает живот, а потом уже обе хватают за бока, подтягивая ниже. Пятки, упёртые в постель, разъезжаются. Руслан хапает воздух ртом, пытаясь держать дыхание. Су-ка. — Я ж не девка, — брякает, напрягаясь, когда Даня хватается за ширинку, насмешливо ей вжикая. — У меня там хуй. — Я знаю, — невыносимо невозмутимо. — Ты думаешь, я с членом не справлюсь? И смотрит так, как будто это самое обыденное в его жизни — трахаться с пацанами. Расстегивать им штаны, трогать животы и хватать за бока. Руслан чувствует себя нелепо. В висках долбит мысль, что это стрёмно. В самом низу живота сворачивает таким спазмом, что хочется придушить себя пыльной перьевой подушкой даниной матери — от этого же становится истерично-смешно. — Блять, на мамкиной кровати, — и обе потные ладошки закрывают лицо, сдерживая ржач. — Это плохо, Даня. Это очень плохо. Богохульно. Непростительно. Хуже того, что ни в одной из пьяных голов не возникает иррациональной неправильности происходящего, а горячие руки снова врезаются в трясущееся от смеха тело. — О, блять, ну прости. Надо было вызвать такси до общаги, да? Чтоб всем пацанам тебя показать? О, как. Руслан захлёбывается от нехватки воздуха, изгибается в руках, нервно заерзав, и пихает Даню пяткой куда-то в бедро, лишь бы сбагрить это напряжение во всём теле. Его совсем не удивляет эта идиотская, очевидно-ревностная нотка в голосе. Это всё вообще давно было комично и понятно, Руслан сдался месяца через три, когда каждое выпитое пиво заканчивалось тупым взглядом в бесконечно пиздящий данин рот. Этому не нужны были никакие оправдания, только собственное покаяние и опущенная в церкви голова; но вместо этого Руслан спровоцировал. До того осознанно, насколько мог. А Даня повёлся. Похоже, осознанно тоже. И теперь ловит лягающую ногу за щиколотку, тащит ниже, Руслан задницей упирается в чужой пах, и от этого до того дурно, что поперёк грудины встаёт воздух. — Ты же будешь понежнее? — тупым, передразнивающим голосом, словно у него не тянет и не сжимается всё внутри, словно трусы уже не начинают неприятно давить. И глазищи — большие, наивные, смешные, — моргают на Даню, как потерянный оленёнок с обочины, так что тот зависает, облизывается, а потом дёргается вперёд, подминая под себя. — Бля. Ага. Бля, Руслан. Прикольно тебе? Очень. Аж в горле першит и голос точно дрогнет, если он снова откроет рот. — Ссыкуешь? Пиво ещё не допито, можем уйти. Господи, почему в этой рыжей башке вместо нормального мозга, присущего пацанам его возраста, где телки, тачки и темки, у Дани месиво из мерзких анекдотов, сигарет и осознания в самые неудобные моменты. Конечно, Данечка. Сейчас встанем, отряхнемся и пойдем, словно никто из нас не смотрел друг на друга противно-голодным взглядом, словно ни у кого нет стояка, а сам Руслан не думает о касаниях кожи к коже с судорогами в животе. Ладонь всё-таки прилетает по башке — легким подзатыльником, чтобы сжать пальцами рыжую копну и неожиданно смело дёрнуть ближе к себе. Губы сухие, грудина неприятно-быстро вздымается, Руслан завёлся школьницей на выпускном и не знает, куда себя деть, потому что даже когда у него вставал член на порнушку со смазливыми девочками, даже когда он толкался в податливый рот то ли Анечки, то ли Настеньки — это и близко не ощущалось так. Чтобы в башке туманом, перед глазами мутно, и по-животному хочется только трахаться. — Хуйню морозишь, — медленно, едва не по слогам. — Сам зассал? Провокация на провокации, они медлят оба, но у Дани здесь больше власти. Рука резко закрывает Руслану рот — в протесте, и Даня очевидно, возвратно-поступательно толкается пахом к заднице, так что Руслан только весь вытягивается, крупно вздрогнув, и смотрит чернющим зрачком. Блядота. Так нельзя делать. Как и нельзя не делать ничего — оно и не получается, Руслан нелепо пытается притереться в ответ, проезжается, как получается, и звучно втягивает воздух, когда Даня за плечо вжимает его в матрас. Вот в такие моменты говорят, что пути назад нет. Когда откровенно отбитые придурки хотят тебя до стояка. И ты, сука, хочешь в ответ. Толстовку Руслан стягивает через голову сам, весь покрывается мурашками и выдает смелое: — Лизаться-то будем? — вместе с поднятым на локтях корпусом, вместе с чуть разведенными ногами. Словно он делает это всё не впервые. — А чё, хочется? — у Дани тупая морда, сосредоточенная на рассмотрении дешёвых портаков на чужом теле. За эти портаки он считается самым крутым в классе, а ещё за маты на уроках и прогуливание физкультуры, за рассказы о минетах, за появления на грандиозных вписках, стойкость к водке и умение делать кольца вейпом. И много, за что ещё — среди одиннадцатиклассников. Только эта крутость совершенно не ощущается чем-то весомым, когда ‘пиздец хочется’ застревает на языке, а самым очевидным ощущением становится дрожь коленок. — Ну типа, — выдавливает, дёргаясь, когда Даня возвращается к его джинсам. Они ни разу не целовались. Только в мутном рассудке как-то курили одну на двоих и — разок — Руслан тяжко дышал в данину щеку, ловя равновесие в чужих плечах, когда его забирали с какой-то ядерной попойки. Но хотелось — ебануться. По-инфантильному интимно, чтобы вся крылатая гадость в животе поднялась и шлёпнулась обратно. У него неосознанно-жалостливо изгибаются брови, когда Даня это всё игнорирует, занимаясь тем, чтобы раздевать и — спасибо на этом — раздеваться самому. Романтика явно не самая сильная его сторона. Так что когда он доходит до руслановых трусов, в груди успевает зародиться странная, колючая обидка с закушенной губой. Думать про неё не получается из-за появившегося обилия касаний к голой коже, но и избавиться тоже. Даня лапает везде, не стесняясь, обводит все татуировки, тычет в рёбра, пару раз сминает тощие ляшки и за них же подтягивает по кровати обратно к себе; наигравшись, задевает ногтем вставший от холода сосок, чем вызывает крупные мурашки, и только после цепляет пальцами щеки. — А плакать будешь, если не поцелую? — Еблан? — бурча, Руслан отцепляет от своих щек пальцы. — Ну что? Ты выглядишь смешно, когда так дуешься. — Ещё чё тебе смешно? Даня не отвечает. Потому что целует. Наконец-то. Руслан тормозит секунду — обрабатывая, и только после цепляется за плечи, кольцует шею, тянет на себя, ладонью удерживая затылок — и целует в ответ настолько настойчиво, насколько вообще хватает прыти. Просто потому что с него хватило думать и гонять в голове, и потому что когда ты почти нагой — можно себе позволить. Это больше сходит на агрессивное вылизывание рта, нежели поцелуи, но Руслану нравится. Он жмурит глаза, сбито дышит и царапается по голым плечам. И больше ему не страшно — заводит настолько, что одной рукой приходится упереться в матрас, чтобы максимально приподняться, пока Даня не тормозит его со смешком. — Бля, чуть не сожрал. — Я не закончил. — Ну пиздец, — и вместе с этим он отваливается к краю кровати, чтобы найти там свои джинсы и долго копаться в карманах. Руслан хлопает себя ладонью по лицу, когда видит смазку. — Боже, блять. Ты планировал? — Примерно с того момента, как ты начал мне в рот заглядывать не шибко по-товарищески. — То есть ты знал? — А я похож на совсем тупого? Хотелось верить. Руслан молчит, остро подбирается в плечах, делает несколько глубоких вздохов и сам снимает с себя трусы, потому что позволить сделать это Дане — феерично проиграть ещё сильнее. — Смело. — Заткнись. — Переворачиваться будешь? — Хватит пиздеть. Даня пожимает плечами — ему это всё забавно. А у Руслана горят щеки от одной лишь мысли уткнуться лицом в подушку. Где-то на задворках отчаянно бьётся мысль, что не так он себе представлял первый секс. В фантазии всегда была девчонка — мелкая и худющая, с длинными волосами, чтобы порнушно гнулась и громко кричала. Дрочить на это было скучно, зато не совестливо, и спустя полчаса и забитое запястье результат всегда был один, так что Руслан считал это за обязательный сценарий, обязанный проиграться. Но в его жизни что-то обязательно идёт не так. И вместо девчонки — по-смешному худющий он, тоже гнётся, готовый прикрывать рот ладонью. Даня никак это не комментирует, но очевидно тычет пальцем в мурашки на бедре и хватается за коленку, разводя ноги обратно. Вообще-то холодно. И стрёмно. И член позорно течёт — за жизнь это первый раз, когда Руслан совершенно не гордится своим стояком. А Дане нормально. У Дани, видимо, какие-то скрытые таланты и связи, Даня уже успел совершить достаточно ошибок молодости, чтобы не смущаться и не тормозить. Он галантно разогревает смазку в пальцах (Руслан даже не думал, что так нужно делать) и толкается — одним. У Руслана такое напряжение в теле, что начинают болеть крепко сжатые челюсти. Он сразу прячет лицо в изгибах локтей, закрываясь полностью, и вдогонку жмурит глаза, чем обрекает себя на полную остроту тактильных ощущений. Не больно, но странно, и Даня непривычно молчит, к первому добавляя второй, так что Руслан только хапает ртом кусок воздуха и напрягается. Думает, что надо было выпить ещё пива. И что бёдра дрожат. И что хочется, чтобы Даня двинулся ближе. Потому что холодно. Смазка издевательски хлюпает. Руслан чувствует, насколько у него горячие уши, и только вжимается затылком в подушку. Что ему вообще делать? Любая мысль смущает до тихого хрипа, а он нарочно кусает щеку изнутри, чтобы не издавать ничего. Хотя казалось бы — у них кичатся, под кем девки громче кричат. Всё не так уж и плохо — пока это только пальцы. Руслан привыкает, а Даня не спешит, методично двигаясь в одном ритме. Наконец двигается ближе, гладит по кускам голого тела своей дурацкой горячей ладонью, так что Руслан почти расслабляется — но не открывает лицо. Зато мелко, изредка подмахивает бёдрами, покрываясь крупными мурашками, когда ловит звучный, рваный данин вздох. Нравится, что ли? Но посмотреть всё равно стрёмно. Вот так — даже хорошо. Дыхание становится громче, но не сбивается, тело привыкает, переставая сжиматься. Руслан оставляет на лице только одну руку, второй начиная теребить уголок подушки. Он не хочет знать, как выглядит со стороны. И что ему — такому не по годам взрослому, пафосно-татуированному мальчику, успевшему трахнуть пару девок в рот, вдруг нравится разлеживаться под рыжим придурком. — Накайфовался? — и голос у Дани хрипловато-низкий, Руслан невольно подбирается обратно. — Давай сразу, че задумал, — ему хочется выглянуть из-под руки, чтобы посмотреть на обнаглевшую морду, но он только больше запрокидывает голову, вжимаясь в изгиб локтя. Хватит ему того, что пальцы аккуратно выскальзывают из тела. И конечно, Руслан понимает, что Даня задумал. Всё к этому и шло с самого начала. — Вечно ты весь кайф обламываешь, — Руслан заезжает пяткой куда-то Дане в бок в импульсивной попытке перевести напряжение в любое действие. Даня ржёт, ловя его за щиколотку. — Спасибо. Я знал, что тебе нравятся мои руки. Сука, — хочется ответить Руслану. Но вместо этого он резко приподнимается на локтях, уставив тёмные глазища на Даню. Смело. Чтобы не расслаблялся. Даня не удивляется — но тянет губы в гадкую улыбку, выдыхая: — Привет. Руслан жалеет, что решил на него смотреть. Руслан почти в кровь кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы держать лицо, пока в него отвратительно-медленно толкаются. Так, что брови всё равно жалостливо изгибаются, а живот откровенно дрожит. Даня накрывает его ладонью, надавливая, чтобы уложить Руслана обратно на спину — и не убирая руку, даже когда с пошлым шлепком входит полностью. Это всё непонятно. Сумбурно и иррационально-неправильно. Даня двигается медленно, Руслан закрывает лицо ладонями, зажимая чужие бока коленками. — Ты милый, — брякает Даня, нависая сверху, и Руслан не находит ничего лучше, чем приложить ладонью его по затылку, так утягивая на себя, что они стукаются зубами в слюнявом поцелуе. Он никогда не расскажет об этом никому — особенно ту часть, где всё-таки изгибается в спине и тихо скулит в покусанные им же данины губы. А ещё о том, что его хватило на несколько минут и пару влажных поцелуев прежде, чем с дрожью кончить. Но он не жалеет. — Я больше не буду спать с тобой на кровати твоих родителей, — выдыхает Руслан, когда выходит из душа с полусонным видом и мокрой головой. — То есть просто спать ты со мной будешь? — Даня бесстыже курит в окно отцовские сигареты и смотрит через плечо с мордой сытого говнюка. — Я подумаю. Конечно, да.