Свадебный верблюд

      Без очков я совсем плохо видел, очертания предметов и человеческой фигуры, вошедшей в камеру, размывались, и пришлось лишь больше прищуриться, чувствуя, как натягивается иссохшая от обезвоживания кожа вокруг глаз.       Очередное Круцио заставило согнуться пополам и отхаркнуть шматок крови.       Реддл в последнее время раздавал Круциатусы с ленцой, скучающе и почти равнодушно.       Когда я впервые увидел его в своей темнице, то не сразу узнал — тот вернул человеческий облик, но конечно же не остался шестнадцатилетним подростком, которого я запомнил, а выглядел статным мужчиной за сорок с седыми прядями в чёрных кудрявых волосах.       Крестраж внутри меня не позволял Реддлу убить, это знание одновременно мучило и радовало Тёмного Лорда. Издеваясь над своим пленником, никогда не позволял умереть. Охота, развлечение, игра на острие ножа — вот чем были реддловские Непростительные для Избранного.       «Избранный» — презрительно выплюнул Реддл сотый раз в первый день моего плена.       Я, оставаясь в одиночестве и лёжа в луже крови, размышлял о том, что у Тёмного Лорда было как-то слишком много свободного времени, для того, чтобы собственноручно меня пытать.       Реддл всегда садился в скрипучее кресло, молча, больше не унижая и не оскорбляя, бросал Круциатус, словно не знал других заклинаний, и так же молча наблюдал за моими мучениями.       Со временем это наскучило даже мне. Или выработалась стойкость к Непростительным?       Просто о ситуации, в которой я, увы, оказался, у меня имелось своё мнение.       Быть насильно запертым в подвале мрачного старого особняка Мраксов в качестве мальчика для битья — паршиво.       Добровольно ступить в темноту и найти путь обратно — хорошо.       Безразлично остывать, наблюдая за утекающим сквозь пальцы временем — плохо. Я бы даже сказал — откровенно хуево.       Позволить себе на мгновение пытки стать куклой, арт-объектом в руках Творца — хорошо.       Добровольное страдание — способ научиться жить. Вынужденное — способ выживать, иного не дано. И у меня в лексиконе не осталось пиздатых эпитетов и нескучных метафор, чтобы добавить что-то ещё.       Мне, скотине (из уст Реддла звучало смешным это слово), мозгов не хватит заляпать стену, а сил, чтобы одолеть его.       Я ощущал нашу связь. Так же, как и он. Только Реддл мучился, а я наслаждался. Мы — разные. Но объединённые одной душой, одним сиротским детством, зудящей в горле пустотой и какой-то, что ли… надеждой? Люблю думать о том, что нить, за которую дергал Реддл, считая, что управляет мной, была нитью, связывающей нас в единый клубок боли, мрака и греха.       «Я хочу ещё», обронил мимолётно, когда Реддл собирался уйти.       «Пожалуйста, ещё», шептал осколок, а ему Реддл не мог отказать.       — Закрой глаза, что ты видишь? — спросил мягкий голос.       Вижу, что не осталось ничего. Совсем ничего, кроме памяти, воображения и жажды почувствовать вновь. Мозг в ответ на переживания и страдания старался заполнять пробелы. Гротескно и неловко подтасовывать реальность сладкой выдумкой.       Хотелось есть, ждать, трогать, понимать. Но не было ничего. И тогда я думал. Много думал, чем могло бы пахнуть моё ничто. Ведь обоняние — единственное, что меня не подводило.       Ничто пахло мятой и дурманом. Со шлейфом мёртвых цветов и травянистых стеблей. Лёгким дымом. Винтажной помадой Беллы на щеке Реддла.       Тяжёлая ладонь на моей коже оставила след животной жажды.       «Я хочу ещё», Реддл боялся моей безумной улыбки, но не мог уйти.       «Пожалуйста, ещё», вот оно, настоящее Непростительное для Тёмного Лорда.       — Сегодня ты пленник, сегодня и всегда, и мне это нравится. Империо не работает, Круцио вдохновляет, Авада невозможна, но я выбью из тебя браваду и твой запал.       — Мой желанный убийца и самая лучшая смерть, — улыбался я, подначивая.       Реддл усмехнулся столь незатейливой хитрости.       — Пока ты жив, и я жив. И с этим стоит смириться, несмотря на всё, что я думаю.       В тот день он ушёл, пнув по лицу на прощание высоким кожаным сапогом со следами чьей-то крови.       Но я знал, что начало положено.       Реддл вернулся пару дней спустя.       — Ты кукла, — выплюнул он злобно. — Марионетка. Кусок никому не нужного мяса.       — Я кукла. Твоя, — оскалился я улыбкой, лишённой одного зуба. — Но из тех кукол, попадёшься которым, станешь жертвой.       Реддл видел мои печальные глаза, выражающие ироничное смирение, приоткрытые сухие губы, слыша слова, заставляющие его удивляться, поражаться, хотеть приблизиться, обжечься, но снова повторить.       Он жил бы, как и жил ранее, но сосуд души разбит, он дрожал и метался, мой бедный Тёмный Лорд. Его вечная работа — смерти, пытки среди грязи и смрада уже разлагающихся тел. Вместо воды у него — слеза высохших глаз. Вместо птиц — косяки гробов. Вместо Тёмной Леди — грязный, дурно пахнущий, пленный Гарри Поттер.       И среди всей этой роскошной святости божеских панихид по умершим, в грязном саване плавился, плавился Тёмный Лорд.       Реддл по-маггловски избил меня, больше не доверяя Круцио, но я знал: на самом деле он просто хотел прикоснуться.       Уходя, он оставил:       — Как мне жаль, что я не могу убить тебя, придётся полюбить.       Я знал, что так и будет. Осколок внутри чувствовал родство и тянулся к своей родной частичке.       Я всегда боялся быть, как Реддл. Боялся стать таким же, и только в плену понял, что я могу стать хуже в сто раз.       Осколок чёрной души отравлял меня. С каждым минувшим годом, тьма всё более одолевала без возможности подпитываться добром, дружбой и любовью. Она жрала злобу и ярость Темного Лорда, что потчевал ими вдоволь. А меня на этом мрачно-порочном пиршестве короновали главным гостем.       Реддл — слеп. И вёл за собой слепых, будучи для них богом. Порождал безумие и вёл к безумию.       Ещё он был одержим, — нет, не дьяволом.       А мной.       Он приходил каждый вечер под предлогом узнать мои тайны, только мы с ним оба знали — тайн и секретов больше не осталось. Дамблдор мёртв, мои друзья в тюрьме, а я его пленник уже несколько лет. Гордый, несломленный — его трофей в промерзших с плесенью стенах темницы.       — Ты мой, Гарри Поттер, — беспрестанно повторял Реддл, словно боясь забыть.       Я смотрел на потрескавшийся грим, не скрывающий морщин на его лице, и усмехался.       Тьма дышала в лицо холодом снежного Ада, тело изнывало, страдая от терзающих бледных рук, а я, как Тесей, утратил нить, и не мог найти выхода, натыкаясь то и дело на пару алых насмешливых глаз.       Яркие губы расплывались в оценивающей ухмылке — вызов, смешанный с пониманием.       Я смотрел на шею в вороте белоснежной рубашки и выступающие ключицы. Как же хотелось дотронуться!.. Или зарыться в море тёмных тяжёлых волос, вдыхая их запах, захлёбываясь…       — Дотронься, — прошептал Редлл и беззастенчиво приблизился так, что его запах душил меня. Читал мысли, ублюдок.       Осколок души внутри стремился вырваться, и я, не в силах сдерживать его, припал губами к белой шее.       — Правильно, мой сладкий осколочек, — хрипло постанывал Реддл.       Странная близость манила меня, опьяняла, очаровывала, и я жадно покрывал поцелуями шею и грудь своего мучителя.       Каждому свой палач.       Каждому свой инквизитор.       Реддл впервые не ушёл. Алые глаза горели неуёмной звериной жаждой, и я видел, как дрожали бледные длинные пальцы, когда он касался меня.       — Моя игрушка, — проговорил грудным голосом. — Моя любимая игрушка. Завтра у тебя будет самая лучшая комната, где мы сможем с комфортом уединяться. Я достану самую дорогую одежду, чтобы твой вид был усладой для моих глаз. Я буду любить тебя, душа моя.       Спину холодил бетон, а силуэт Реддла, сотканный из света и тьмы, навис надо мной. Я ощущал себя расколотым. Одна часть осталась в тесной каморке со сломанными игрушками Дадли, другая пребывала в затхлой темнице, застеленной ужасом, вкушая плоды зла с трепетом и любовью. Словно моё нутро срослось с непрекращающимися кошмаром и болью Круциатуса, уже не пытаясь исторгнуть наружу непереварившиеся ингредиенты адского блюда.       Реддл придавил собой моё окаменевшее тело, впиваясь в губы. Нет, то был не поцелуй, то — расщепленный вздох. Дыхание смерти.       Ёбаный урод, почему я так жажду твоих объятий?       Почему чувствую себя пустым, когда уходишь? Почему расцветаю, как грёбаный майский цветок, когда слышу ласковое слово, забывая о предшествующем кулаке, сбивающим набок нос?       Захлёбываясь и давясь тошнотворно-солёной кровью, я чувствовал, как сердце заполошно стучит, когда он сменял жестокость на нежность и целовал где-то за ухом, интимно вдыхая запах моих волос.       — Мы вместе сгорим в этом дьявольском костре, лелея наше желание, — произнёс обречённо Реддл. — Или поднимемся в эфирность небосвода, ожидая очищения. Моя любовь.       «Моя любовь» — гулко отдавалось в груди, резонируя с сердцебиением.       Рождённый быть агнцем на заклание, я влюбился в того, в чьих руках жертвенный нож.       Реддл обнимал с насильственным вожделением мои затёкшие в путах ноги, вбивался в растянутую плоть, оставлял красные отметины на чайного цвета коже.       Я хотел бы любить его. Я хотел бы убить его. Я разрывался от двойственности чувств, рыдая и смеясь одновременно.       Я хотел обнажиться и подставить себя под струи кровавого фонтана из отрубленных мной конечностей. Кто мне может запретить фантазировать и нашёптывать свои грязные блядские выдумки Тёмному Лорду на ухо?       Блаженно закатывая глаза, я стонал от удовольствия. Ощущал на себе горячие руки и губами ловил чужое прерывистое дыхание, бесстыдно подаваясь вперёд и сплетаясь языками. Вкус Тёмного Лорда бесподобен, сладок и горьковат одновременно, как самое изысканное вино.       Нагое величие стройного тела светилось фосфорным блеском, но лицо утратило манящую прелесть и красоту. Отчего-то это выражение животного удовольствия возбуждало ещё сильнее.       Мы жадно глотали стоны друг друга, поедая мокрые рты в звериных нежностях. Моё тело — пластилиново-мягкое, и из меня можно было вылепить цветок, но Реддл лепил что-то иное: уродливое, несуразное и бесконечно злобное.       Мой безумный скульптор.       Дыхание участилось, и я вскрикнул на пике удовольствия, Реддл резко опустился на хрупкость моего истощённого тела. Я запрокинул голову и жадно хватал воздух ртом.       Когда Реддл оставил меня, обещая прийти завтра, я надрывисто расхохотался в пустоту, и мой смех напоминал кашель больного туберкулёзом. Слёзы текли по щекам под натиском сердечной боли.       «Я люблю тебя, тварь!» — кричал я вслед.       Подобно жизни и смерти, мы несовместимы, но не можем существовать друг без друга.       Две части одного целого. Два осколка одной души. Мы повенчаны судьбой, а сама Смерть засвидетельствовала наш брак.       Мерлин, он так мерзок! Я бы убил его на месте, разрывая руками внутренности, заставляя извиваться в мучительной агонии, как ныне извиваюсь я, наблюдая за нашим совокуплением — животным, некрасивым, кровавым.       Близорукими глазами всматриваясь в темноту камеры, я видел его образ, безмолвным призраком застывший возле стены.       Ты следил за мной каждый миг. Ты дышал мной. Я наполнял собой каждую минуту твоей жизни.       Я добился, чего хотел: Реддл зависит от меня, помани его пальцем, и он сделает так, как хочу. Уже завтра у меня будет роскошная спальня, дорогие шмотки, почёт и уважение его слуг.       Я разрывал ногтями грудь, словно это помогло бы извлечь из меня осколок души, заставляющий испытывать странное тягостное томление. Слёзы застилали глаза, но тьма была сильнее, я был нашпигован ею, как свадебный верблюд, у которого изо рта и заднего прохода вываливается избыточная начинка из мелкой дичи и яблок.       Съешь же меня тьма, но перед этим обласкай трепещущее тело насильственной любовью. Я готов стать деликатесом лишь для одного гурмана — для тебя, моя прекрасная тьма. Заполни мою пустоту и моё одиночество, войди в меня, тьма.       Я погружался в небытие, моля о смерти, не желая сдаваться, ища в себе хотя бы маленькую заблудившуюся частичку света, но ощущал лишь божественное слияние двух ипостасей одного целого.       Тьма не сожрала меня. Я сам стал тьмой.       «Это прекрасно» — шептал змеиный голос в голове.       Это и вправду чертовски прекрасно, мой сладкий.       «Выйдешь за меня?» — и я не мог отказать.       С пробуждением, вечно любимая тьма.