лилии после дождя

Рейн не помнил, с чего именно всё началось. То ли с того, как Юри рассмеялась на кухне - по-настоящему, впервые за месяцы. То ли с того, как она погладила по голове ту самую соседскую собаку, которую всегда обходила стороной. То ли… с того, как она улыбнулась Айзаве. Тепло. Легко. Не так, как раньше. Не как «Глитч». Как кто-то… новый. Он ушёл. Просто встал и ушёл. Грохнул дверью. Под балконом курил, трясся, сжигал сигарету за сигаретой, пока пальцы не начали дрожать сильнее, чем обычно. Напился. Разодрал себе бровь, вмазав кому-то просто так. Не за Юри. За себя. За то, что его снова тянет ко дну. Вернулся под ночь. В грязной футболке, в крови, с пустыми глазами. И с паникой, зашитой в зубы. Юри встретила его у двери. Спокойно. С чистым полотенцем в руке, как будто всё было нормально. Как будто он не разваливался на глазах. — Где ты был? — Тебе-то что? — Я просто… волновалась. — Волновалась? — он переспросил срывающимся смешком. — Серьёзно? С каких это пор ты «просто волнуешься», Юри? Она не ответила. — Ты меня пугаешь, — сказал он глухо, срывая куртку. — Понимаешь? Ты. Меня. Пугаешь. Ты больше не спишь с ножом. Ты больше не шепчешь сны наизусть. Ты гладишь, блядь, траву, как будто тебе есть до неё дело!! Юри смотрела в него. Молча. — Я не знаю, как с тобой говорить, когда ты не ломаешь мне ноги. Я не знаю, кто ты, когда у тебя в голосе тепло. Я… Он сжал кулаки, шагнул ближе. Не угрожающе - отчаянно. — Я привык к тебе мёртвой, Юри. Понимаешь?! К твоим стеклянным глазам. К холодным пальцам. К словам, как лезвиям. Я научился тебя не бояться только тогда, когда понял, что ты тень. А теперь ты другая. Понимаешь? Он дёрнулся. Вздох. Почти крик. — Я не готов! Не готов снова тебя потерять, если ты станешь живой! Потому что живых терять больнее. Потому что ты станешь настоящей. А настоящие умирают по-настоящему. Он врезал кулаком в косяк двери, и та вздрогнула от боли вместе с ним. — Ты мой чёртов океан, Юри, — прошептал он. — И если ты исчезнешь снова - я утону. Она не ответила. Только посмотрела. Долго. Без слов. Без эмоций. Как будто что-то внутри в ней сломалось… или, наоборот, встало на место. И вдруг резкий хлопок. Её кулак врезался ему в плечо, так что он пошатнулся. — Ты идиот, Рейн, — прохрипела она. — Мой драный, сраный идиот. Второй удар. Уже в грудь. Он охнул. Не от боли, а от растерянности. А потом обняла. Словно впечатывая его в себя. Словно хотела втиснуть его к себе под кожу, к сердцу, где можно было бы спрятать. Где он был бы рядом. Где не нужно было бы говорить ни слов, ни извинений. Он не шевелился. Просто стоял. Закрыв глаза. Сжав кулаки в её спине. — Я не забуду тебя, — прошептала она. — Потому что ты - не часть прошлого. Она сделала шаг назад, посмотрела ему в лицо. — Ты - часть меня. … …Он стоял, не моргая. Ни разу. Глаза горели. Не гневом. Страхом. Шоком. Той болью, что с годами срослась с костями, стала частью спины, привычкой дыхания. Её слова как тёплая ладонь на ошейнике. Не срывающая, нет. Просто… глажащая. И он не знал, как это выдержать. — Ты… — выдохнул он. — Ты… не должна была… Не со мной… Он осёкся. Дрожь пошла по телу. Вдоль позвоночника, до кончиков пальцев. Он отшатнулся на шаг, будто пытался удержать дистанцию, но ноги подвели. Он опустился прямо на пол, тяжело, неуклюже. — Я… — Голос сорвался. — Не могу… Это… И вырвалось. Словно всё, что копилось годами, прорвало грудную клетку. Рейн заревел. Не просто плакал - рыдал. Навзрыд. Срывая голос. Пальцы вцепились в волосы. Его трясло, будто от жара. Лицо исказилось как у человека, которому вживую вырывают сердце. — Ты… ты сказала… что я часть тебя… — Он выл сквозь слёзы. — А я всю жизнь думал, что я… тварь… фантом… оружие… Собака на цепи… Она опустилась рядом. Не сказала ни слова. Только дотронулась до его щеки. Осторожно. Как будто боялась расплескать. А он, всё ещё с дрожью, уткнулся в её ладонь - лицом, губами, дыханием. Словно молился на неё. Или как будто… боялся, что снова исчезнет. … Она сидела рядом, всё так же молча держала его за лицо, за горло, за душу - словно бы и не пальцами, а нервами. Он захлёбывался воздухом, пытался говорить, но слова захлёбывались первыми. А потом она заговорила. Тихо, но до боли твёрдо. Как всегда. — Ты ведь сам решил быть рядом, Рейн. Сам таскался за мной. Сам выбрал. Я тебя не звала. Не просила. Ты приполз. Он напрягся на миг, словно от удара. Но она не отстранилась. Продолжила: — Но это не значит, что ты не прирос ко мне. Ты впился, как заноза. Как шрам. Как привычка. И я, как дура, не вытянула тебя. Знаешь почему? Она склонила голову ближе, смотря в его заплаканные, яростные глаза. — Потому что в какой-то момент это перестало быть занозой. Ты просто стал частью меня. Не потому что стал другом. А потому что я тебя приняла. Вот таким. Она выдохнула. Опустила лоб ему на макушку, будто устала от самой себя. — И теперь, как бы я ни пыталась… я не могу ничего с этим сделать. Пауза. Только дыхание. Только глухие всхлипы в её плечо. — Ты был рядом. Четыре года, чёрт возьми. Бок о бок. Рука к руке. Каждый выстрел. Каждый бой. Каждый шрам. Я тебя не просила. Но я тебя помню. … Он долго молчал. Только дыхание - тяжёлое, рваное, с тихим подвыванием, будто из него вытряхнули всё. Он не смотрел на неё. Лоб уже упирался в её плечо, руки сжались на спине, как у ребёнка, которому вдруг разрешили плакать. Разрешили, и он не знает, когда остановиться. — Ты ведь… — выдохнул он наконец. — Ты ведь знала? — Голос сиплый. Растерянный. — Что я не смогу уйти. Что ты приручила меня, даже не глядя. Юри ничего не сказала. Только чуть сильнее прижалась лбом к его виску. Он затрясся снова. Усмехнулся сквозь слёзы, сквозь кашель, сквозь всё. — И правда… я ведь сам выбрал. Сам пришёл. Сам остался. Он поднял голову и впервые за всё время в его глазах не было маски. Ни наглости, ни язв, ни упрёков. Только… мальчишка. Потерянный. Но живой. — Так что… — тихо сказал он. — Прости, что я твой. И спасибо, что ты моя. Юри прикрыла глаза. А потом поцеловала его в висок. Нежно. Почти… благословляюще. Он снова уткнулся в её плечо. А потом выдохнул: — Бля… вот теперь я точно не выживу.