Гордость и предубеждение

Утро выдалось ясным и многообещающим, и только Чонгук, хмуро ковырявший ложкой кашу, не разделял весеннего восторга за завтраком. Но в следующий миг слуга вошёл в столовую, склоняясь чуть ниже обычного: — Господин Пак Богом, сэр. — Пусть войдёт! — оживился Минхо, сразу взглянув на Чонгука, у которого лицо невольно просияло. Богом, в светлом костюме, сияя добродушной улыбкой, вошёл с той лёгкостью, с которой входят только старые друзья и уважаемые молодые господа. — Всем доброе утро! — воскликнул он, чуть склонившись. — Чонгук, неужели ты вернулся из Ханыль целым и невредимым? — Как видишь, — улыбнулся Чонгук. Богом усмехнулся: — О, тогда ты будешь в восторге от моей новости. Завтра к нам прибывает офицерский полк! А семейство Кан уже готовит бал в честь прибытия — и, разумеется, все уважаемые семьи, включая вашу и мою, приглашены. — Офицеры? — восторженно переспросил Хосок, выглядывая из-за газеты. — Надеюсь, не столь набожные, как наш последний гость. И тут дверь распахнулась снова. — Простите за задержку! — с проникновенной торжественностью произнёс Джихен, входя с видом человека, которому уже аплодируют. Он взглянул на Богома — и, кажется, обомлел. — О! Не может быть! Вы друг моего драгоценного кузена господина Чонгука? О, какие же благословенные связи связывают сердца, даже прежде, чем они узнают друг друга лицом! Сокджин кашлянул в чашку. Юнги застывшим взглядом изучал стол. Кибом взглянул на Минхо, а тот — на потолок. Богом, с вежливостью, достойной целого оркестра, поклонился: — Для меня честь встретить столь преданного почитателя моих достоинств — даже прежде, чем я успел их продемонстрировать. Джихен просиял: — Именно так! Души узнают друг друга без слов, словно отблески одной лампы. Чонгук чуть не закатил глаза, и только пощадил себя от этого жеста из уважения к гостю.

***

— Не знаю, как ты это терпишь, — пробормотал Богом, после обмена любезностями с Джихеном, он уже прогуливался в саду с Чонгуком. — Он разговаривает так, словно его вдохновляет сам Архангел Гавриил, и тот стоит над ним с блокнотом. — Я больше боюсь, что он вдохновлён собственной тенью, — буркнул Чонгук. — Сегодня утром он уже трижды назвал меня «бесценной душой, сбившейся с пути света, которую он хочет наставить.» — Это … предложение? — прищурился Богом. — Скорее угроза, — вздохнул Чонгук. Они свернули в ту часть сада, где молодые саженцы уже тянулись к солнцу, подрагивая тонкими веточками, будто прислушивались к разговору. — Так, — сказал Богом, скрестив руки за спиной. — Рассказывай. Что интересного было в Ханыль? — Ну… — Чонгук пожал плечами, глядя куда-то мимо деревьев. — Старший господин Ким оказался достойным человеком. Сдержанным, внимательным. Джин, кажется, чувствует себя рядом с ним как-то… спокойнее. Это видно. Даже невооруженным взглядом. — Я рад за Сокджина, он заслуживает такого мужчину, — протянул Богом с лёгкой улыбкой, — А что насчёт второго господина Кима? Пока первый был занят твоим братом… второй, полагаю, хотя бы из приличия общался с тобой? Чонгук опустил взгляд, на мгновение прикрыв веки. — Можно и так сказать. Богом чуть наклонил голову, наблюдая, как у Чонгука чуть дрогнули губы — словно он что-то вспомнил. Или, наоборот, попытался забыть. Но он не стал давить. — Хм. — Богом сделал вид, что рассматривает один из кустов. — Ну, если я узнаю, что вы дрались или танцевали в саду под луной, — знай, я всё равно не удивлюсь. — К несчастью или к счастью, всё было не так, — пробормотал Чонгук, а затем, чтобы не дать теме зацепиться, резко сменил курс: — А вот о нашем новом гостье… ты, пожалуй, уже понял, что он прибыл с миссией «укрощать омег и наставлять их на путь смирения». Думаю, он считает себя апостолом. Богом фыркнул: — Надеюсь, он не планирует создать новый завет? — Он, скорее, хочет заключить старый — через брак с одним из нас. Видишь ли, это, по его мнению, поможет окончательно примирить нашу семью и его. А по всем признакам — он нацелился на меня. Богом поднял бровь: — Так ты — жертва дипломатического умиротворения через венец? — Именно. На завтрашнем балу, боюсь, мне придётся танцевать исключительно с колоннами, только бы не попасться ему на глаза. Богом усмехнулся — с тем удовольствием, с каким наслаждаются началом хорошей пьесы. — Я мог бы ненадолго отвлечь его. — Правда? — Конечно. Ты же знаешь — людская глупость для меня как спектакль. А твой гость… похоже, целый театр абсурда. Я даже мог бы вести с ним разговоры о смирении — с выражением благоговения на лице. — Ты — святой человек, — пробормотал Чонгук с облегчением. — Нет, — поправил Богом. — Просто я очень преданный друг. — Спасибо, Богом. Богом, ухмыляясь, положил руку ему на плечо: — В следующий раз — ты будешь отвлекать моего потенциального жениха. Если он окажется слишком набожным. — По рукам. И в этот момент — среди саженцев, под первыми проблесками предстоящего бала и с лёгкой тревогой в сердце — Чонгук впервые за долгое время почувствовал, что он не один в этом водовороте чувств, обрядов и будущих решений. Он знал — наступает не просто бал. Наступает перемена.

***

Свет был мягким, словно сговорившимся с зеркалами, чтобы ласкать лица, а не выхватывать недостатки. В комнате стояла суета, но суета весьма благородного толка: братья Чон переговаривались, будто вели военный совет, где обсуждался не фронт, а узор жилета. — Надеюсь, господин Шин не собирается весь бал провести рядом со мной, — пробормотал Чонгук. — Надень что-нибудь удобное, в котором можно будет убежать от него, — промолвил Хосок с кровати, где лениво лежал в полурасстёгнутом жилете. — В таком случае господин Шин вознамерится пригласить кого-то из нас, — вставил Юнги. — Что тогда будешь делать, Хосок-а? — Я откажу ему, — фыркнул Хосок. — Я ждал этот бал не для того, чтобы провести его в обществе человека с таким узким мышлением. И ко всему прочему у него даже нет офицерского мундира! Сокджин оглядывая своих братьев с мягкой, произнес с доброй улыбкой: — Я уверен, твой отказ повлек бы за собой бурную словесную дуэль прямо на паркетной дорожке. — Бал — самое опасное из всех общественных событий, — усмехнулся Хосок. — Там, где играет музыка, неизбежны страсти. — Тогда тебе стоит держать язык за зубами, братец, — фыркнул Юнги. — Ты и без того склонен к избыточной экспрессии. — Я не экспрессивен, я выразителен, — ответил Хосок. — Это разница, тонкая, но изящная. В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл один из слуг с серебряным подносом. Он с должной почтительностью приблизился к Чонгуку: — Господин. Письмо из поместья Ханыль. Чонгук принял письмо с осторожностью археолога, нашедшего артефакт. Почерк был знакомым — строгим, как шаг военного, но с изломом в «Ч», будто рука дрогнула там, где сердце не позволило быть равнодушным. Чонгук развернул его. Текст был лаконичен.

Господин Чон,

Если вы не обещали свой первый танец — осмелюсь спросить:

Позволите ли вы мне оказаться в этой привилегии?

Обещаю: не наступлю на ногу.

(Но, если и случится — только по причине волнения.)

Искренне ваш, Ким Тэхён

Тишина после прочтения длилась лишь мгновение, но в ней умещалось многое: ожидание, предвкушение, ирония и... несколько пар любопытных глаз. — Ну всё, — сказал Хосок, театрально откинувшись на подушки. — Мы теряем Чонгука. Он ускользает от нас в объятия младшего господина Кима. — И даже не потрудился попросить нашего благословения, — добавил Юнги. — Хотя бы номинально. Сокджин широко улыбнулся и протянул тоном, одновременно невинным и ехидным: — Ты, кажется, обойдёшь меня по части замужества, Гук-а. А ведь я считал себя фаворитом этой гонки. — Это... просто приглашение на танец, — буркнул Чонгук, резко свернув письмо. — Конечно, — отозвался Юнги. — Просто танец. Как ураган — просто ветер, а вулкан — просто холм. Чонгук покраснел, как краснеют герои в тех романах, которые они все делали вид, что не читают. — Перестаньте, — пробормотал он, отворачиваясь к окну. — Ах, уязвлённая гордость, — прошептал Хосок. — Первейший признак пылкой души. Сокджин усмехнулся, приблизился к брату и тихо, почти ласково, сказал: — Гук, я рад за тебя. Младший господин Ким — человек достойный. Но если он тебе не нравится, ты в праве отказать. Чонгук взглянул на него — в глазах было что-то почти растерянное. А затем едва слышно ответил: — А если я не уверен? — Тогда... — улыбнулся Сокджин, — станцуй с ним. И пусть музыка подскажет.

***

Подготовка к предстоящему балу проходила в доме Кимов с размеренной грацией, какой славились дома старого рода: щёлканье щёток по лакированной обуви, тихие разговоры камердинеров, и запах крахмала, смешанный с утренним чаем, наполняли воздух с той торжественной будничностью, которая предвещала вечер важных взглядов, непростых поклонов и, возможно — тихих откровений в тени вальса. Тэхён стоял у зеркала, застегивая последний ряд пуговиц на своём чёрном фраке. Ткань плотная, струящаяся, подчёркивала осанку, как струны на скрипке — звук. Белоснежный галстук-крабат ловил мягкий утренний свет, словно серебряный язык надежды. Намджун, сидя в кресле у окна, застёгивал запонки. Его костюм был темно-синего сукна, с жилетом цвета благородной бронзы и бархатным воротником — сдержанно роскошный, как и он сам. — Ты выглядишь так, будто собираешься в бой, — заметил Намджун, с улыбкой бросив взгляд на брата. — В некотором смысле, так и есть, — ответил Тэхён, поправляя манжету. — Хотя я надеюсь, что этот бой завершится мирным танцем. — С твоим господином Чоном? — уточнил Намджун с мягкой интонацией. — Сегодня утром... я отправил ему письмо. С приглашением на первый танец. Намджун, откинувшись в кресло, задумчиво кивнул, словно отметил ход, которого сам не предугадал. — Это весьма смело, — произнёс он с оттенком восхищения. — Вижу, ты решил не терять время. В комнате наступило молчание. Только лёгкое постукивание карманных часов на каминной полке подсказывало, что утро ещё длится, а не замерло между ожиданием и откровением. — Жаль, что мне самому не пришло в голову пригласить господина Сокджина через письмо, — вздохнул Намджун. — Это был бы… красивый жест. Тэхён, оторвав взгляд от зеркала, посмотрел на брата с тёплой улыбкой: — Не думаю, что тебе это нужно. Твой господин Чон, как мне кажется, и так сохранит свой первый танец для тебя. Намджун рассмеялся. — А твой господин Чон — нет? На мгновение взгляд Тэхёна помутнел чем-то глубоким — будто под слоями света вспыхнула тень желания. — Мой господин Чон — неприступная стихия. Свободная, как морской ветер. Укротить его — значит потерять то, что делает его собой. Я... просто жду, когда этот бушующий поток приблизится сам. И, может быть, на одно мгновение — позволит мне дотронуться до него. В это мгновение в коридоре раздались лёгкие шаги, и дверь тихонько приоткрылась. Джугён заглянул внутрь. — Я решил не идти на бал, — объявил он, скрестив руки. — Дедушка Юнхо ещё слаб, и он притворяется, что не хочет, чтобы я остался, но я знаю — хочет. Так что я останусь с ним. — Ты благороднее всех нас, Джугён-а, — похвалил Намджун, нежно касаясь макушки сына. — И твой дедушка будет горд. — Лично я уже горжусь, — добавил Тэхён с улыбкой. Джугён кивнул, но в глазах у него промелькнула тень — лёгкая, едва уловимая. — Только… на балу, если можно… передавайте привет господину Чонгуку и господину Сокджину. И скажите им, что я по ним скучаю. Не дождавшись ответа, Джугён убежал — туда, где лежал его дедушка, где было больно, но честно, и где он чувствовал себя нужным. Братья Ким молча смотрели ему вслед. И в этой тишине было больше, чем в самых торжественных речах. Любовь. Уважение. И то самое — почти незаметное — предчувствие, что сегодняшний вечер изменит всё.