Гордость и предубеждение

Дом семейства Чонов встретил возвращающихся мягким светом ламп и вечерним уютом, свойственным тем домам, где любовь давно поселилась и обжилась как хозяйка. В воздухе витал аромат позднего чая и засахаренных фруктов, а за окнами шелестели деревья, будто шепча что-то на прощание уходящему дню. Первыми на крыльце показались Чимин и Юнги, и едва за ними хлопнула дверь, как со второго этажа, где в гостиной томно коротали вечер Минхо и Кибом, донёсся негромкий возглас: — Они вернулись! Минхо, не теряя ни секунды, поднялся с кресла, а Кибом, уронив вязание, почти побежал к лестнице, шепча: — Только бы оно… только бы оно... И вот они уже внизу, в холле, и видят, как Чимин, невозмутимо, но с заметным огоньком в глазах, держит Юнги за руку. А Юнги… Юнги просто светится. Щёки румяные, губы дрожат от сдерживаемой улыбки, а на безымянном пальце сверкает колечко. Кибом востооженно ахает и закрывает рот ладонями. Минхо обнимает сына, Кибом — Чимина, а затем наоборот, и всё это сопровождается сбивчивыми восклицаниями, слезами и счастливым смехом. В этот момент с лестницы сбегают Сокджин и Чонгук, которых явно успели известить крики радости. — Они уже вернулись? — восклицает Чонгук, хватаясь за перила. — Поздравляю, братец! — Поздравляю, Юнги-а, — говорит Сокджин, и, не стесняясь, притягивает Юнги к себе для объятия, а потом с такой же теплотой заключает в них Чимина. — Теперь уж точно будет три свадьбы, — усмехается Чонгук. — даже четыре.. Он не успевает договорить, как дверь распахивается вновь — и на пороге появляются полковник и Хосок. Свет падает на их лица: у полковника — немного растерянное, но счастливое выражение, а Хосок, всё ещё румяный, будто несёт в себе целое небо закатного света, сияет так, что кажется — вот-вот засмеётся от переизбытка счастья. — Полковник сделал мне предложение! — торжественно объявил Хосок. Кибом, сдавленно вскрикнув, кидается вперёд: — Хосок, дитя моё! Поздравляю! Полковник галантно склоняет голову: — Я посмел попросить руки вашего сына. И он… сделал меня самым счастливым человеком на свете. — Ах, какое счастье, — шепчет Кибом, обнимая обоих. Минхо смеётся и прижимает плечо полковника в тёплом мужском жесте. — Добро пожаловать в семью, полковник Хан, — говорит он с хрипотцой в голосе. — И благодарю за всё, что вы сделали для счастья нашего Хосока. — Поверьте, это скорее он сделал меня счастливым, — тихо отвечает полковник. Все смеются. Хлопают друг друга по плечам. И снова обнимаются. Вечер наполняется гомоном, чай разливают в чашки, приносится шоколадный пирог, и всё домочадцы собираются в гостиной, где свечи потрескивают, а в окнах отражаются их счастливые лица. Смеются, вспоминают первые встречи, делятся предсказаниями о свадебных нарядах и спорят, у кого будет самая музыкальная церемония. А за окнами июньская ночь обнимает дом семейства Чон — дом, где отныне живёт не просто любовь, но целых четыре обещания будущего счастья. И, быть может, нечто большее.

***

Позднее, когда вечер окончательно стих и полковник с бароном Мином ушли, а родители удалились, оставив лампы гореть в полнакала, братья Чон собрались в комнате Сокджина и Чонгука. Комната пахла остатками шоколадного пирога, а на низком столике стояли недопитые чашки с чаем. — Кто бы мог подумать, — сказал Сокджин, держа в руке чашку, — что все мы окажемся помолвлены в течение одного сезона. Как в романах, что папа читает вечерами. — Разве папа не читает трагедии? — лениво заметил Юнги, откидываясь в кресле. — Там все женятся в первом акте, а к пятому умирают. — Тогда нам стоит быть особенно осторожными, — хмыкнул Чонгук. — Или хотя бы не устраивать пятый акт до свадьбы. — Кстати, мы же с вами так и не обсудили то, как каждому из нас сделали предложение! — спохватился Хосок, усаживаясь поперёк дивана, словно коронованный комментатор предстоящего бала, — как самый младший из братьев, я заявляю: требую подробностей. Кто? Где? Как? Начнём с тебя, Джин-ни! Ты ведь старший. Уж тебе-то наверняка было сделано достойное предложение, полное приличий и взвешенного благоговения. Сокджин, сидевший с прямой спиной в кресле у камина, надменно вскинул подбородок, но по добродушной улыбке было ясно: он не обиделся. — Хосок, дорогой, ты забываешь, что я обручён не с простым человеком, а с Ким Намджуном. А у него всё либо по уставу, либо — как в поэме. — Поэма! — повторил Чонгук, устраиваясь у ног Юнги и хватая подушку, чтобы бросить её брату. — Он что, признался тебе в чувствах под метроном? — Почти, — мягко сказал Сокджин, и его глаза потеплели. — Когда он повёл меня на прогулку в золотом часе — всё было как во сне: деревья светились, листья шептали, а я — подозревал ничего. Совсем ничего. — Невозможно поверить, — протянул Юнги с ленивой усмешкой. — Ты подозреваешь всё. — И практически всегда оказываешься прав, — заметил Хосок, — Но продолжай, пожалуйста! Сокджин усмехнулся, слегка закатив глаза: — Итак. Мы дошли до небольшого домика. Я спросил, что это за место, а он — ничего не ответил. Только протянул руку. Представьте: стоим на пороге, свет заката льётся через плечо, а он молчит. И смотрит. Так… так, будто я — не человек, а явление природы. Понимаете? — Естественно, понимаем, — пробормотал Юнги, и Чонгук прыснул от смеха. — Мы вошли, — невозмутимо продолжил Сокджин, — и я… замер. Всё пространство было уставлено картинами. И на каждой — я. Не иконически, не величественно. Просто — я. Он показал мне портрет, где я сплю у окна, рисунок моих рук, когда я держал Джугёна… — Подожди, подожди, — перебил Хосок, бросаясь ближе и хватаясь за руку брата, — ты хочешь сказать, что он буквально сделал галерею из картин, где был только ты?! Это не предложение! Это… экспозиция! Это арт-инсталляция признания в любви! Ах, боже. И ты ещё колебался? — Ничего я не колебался, — фыркнул Сокджин. — И да. Он встал на одно колено, вынул коробочку и произнёс речь, после которой я… потерял дар речи. — Это ты после речи потерял дар речи? — прошептал Чонгук с видом зоолога, открывшего вымерший вид. — А не до? — Хватит! — со смехом возмутился Джин, краснея от поддразниваний братьев. — В тот момент я не думал ни о чём, кроме одного: что он мой. И я — его. Он сказал, что хочет держать мою руку, когда я устану, что хочет звать моё имя даже в молчании… Братья, простите, но вы не имеете права насмехаться над этим. Юнги отставил чашку, внимательно взглянув на брата: — Мы и не насмехаемся. Просто… рады за тебя. По-братски. — Я, например, откровенно завидую, — вмешался Хосок, картинно вздохнув. — Галерея, бархатная коробка, речь, поцелуи… И что, скажи честно — был ли намёк на будущих наследников рода Ким? Сокджин моментально вспыхнул, как свеча от порыва ветра: — Такое… совершенно недопустимо спрашивать, Хосок-а! — Ага. Значит — был, — весело сказал Чонгук. — Я его шлёпнул! — заявил Сокджин, пряча лицо в ладони. — Уверен, твоему Намджуну и это понравилось, — подлил масла в огонь Юнги. Хосок рухнул на спину, хлопая себя по лбу: — Боже мой. Первый из нас вступает в брак, а ведёт себя как смущённая дебютантка, случайно поцеловавшая кузена в оранжерее! — Замолчите оба, — выдохнул Сокджин, но губы его дрожали от сдерживаемого смеха. — Я думал, вы захотите услышать романтическую историю! — Нам твоя история понравилась, Джин-ни, — улыбнулся Чонгук. — По правде говоря… это было очень красиво. — Согласен, — кивнул Юнги. И в этот миг, когда их смех утих, а комната слегка выдохнула, каждый из них понял: за подколками, ехидством и шутками скрывается нечто куда большее. — Ладно, — пробормотал Хосок, — следующий рассказываю я! — Нет! — воскликнул Юнги. — У тебя, Хосок, всё будет в блёстках и с маршами! Я не готов морально. И вновь раздался смех — живой, родной, тот самый, что бывает только между братьями. — Прекрасно, — усмехнулся Хосок. — Тогда, давай, Гук-а, твой черед. Ты ведь у нас самый скрытный, но именно ты вернулся с таким лицом, будто не просто согласился на предложение, а подписал пакт с феями. Рассказывай! Чонгук, краснея уже при одном взгляде братьев, закусил губу, но потом сдался — слишком тепло было вокруг, слишком по-домашнему светло, чтобы прятать чувства. — Ну… — он понизил голос и, немного поёживаясь, начал: — Тэхён повёл меня в оранжерею. Представьте: стеклянный павильон, солнце, все стены в цветах.. Он показывал мне один за другим — лилии, тюльпаны, незабудки, орхидеи… И у каждого был смысл. Каждый цветок был как часть признания. — О нет, — застонал Хосок, прижимая руку к груди. — Он обратил ботанику в любовное письмо! Это выше моих сил. — А потом, — продолжал Чонгук, игнорируя смех, — он подвёл меня к центру, встал на одно колено… и достал меч. — Меч?! — воскликнули в унисон Юнги и Хосок. — Самый настоящий. Рукоять из дерева, камни, гравировка — «Твоё сердце — мой дом, а мой клинок — твоя защита.» — Вот это да! — выдохнул Хосок. — Он буквально поклялся защищать твоё сердце как рыцарь! — Не просто поклялся, — чуть тише добавил Чонгук. — Он сказал, что я не из тех, кого прячут, а из тех, кого берегут и любят. В комнате повисла тишина. Даже Юнги слегка улыбнулся. — Это было… прекрасно. А потом он достал кольцо. Белое золото, сапфир… а внутри гравировка. Он говорил, что я — его свет, его отвага… — Прекрати, — простонал Хосок. — Мне срочно нужно лечь. Моя сердечная мускулатура не выдерживает таких заявлений. — И всё же, — спокойно сказал Сокджин, глядя на младшего с особым выражением, — ты выглядишь счастливее, чем когда-либо. Чонгук улыбнулся, немного смущенно опустив взгляд: — Я просто не думал, что кто-то… сможет увидеть во мне всё это. Свет, отвагу… Я ведь не… не герой из романа. — Вынужден не согласиться, — усмехнулся Юнги. — И, смею заметить, ты выбрал себе в мужья одного из самых театральных героев, которых можно было себе представить. — А вы… поцеловались? — подмигнул Хосок. — Мы… — Чонгук засмеялся, — мы целовались, кажется, весь день. Он звал меня лепестком, сиренью, жасмином… — Я официально подаю жалобу! — вскрикнул Хосок, хватаясь за подушку. — Почему меня не называли сиренью? — Это уже вопрос к полковнику, — невозмутимо сказал Юнги. Все расхохотались. Чонгук, наконец выдохнув, лёг спиной на ковер, прикрыв лицо рукой. — Но это было… — он говорил почти шёпотом. — Это было так, словно весь мир сузился до его пальцев, до его дыхания, до того кольца на моей руке. И я подумал: если в его глазах я цветок, то я хочу, чтобы он был моим садовником. — Как трогательно, — пробормотал Юнги. — Один — галерея, другой — цветочный павильон. — Твой черед, брат, — улыбнулся Хосок. — Мы все жаждем знать: как Мин Чимин пленил сердце самого неприступного из Чонов? Юнги перевёл взгляд с одного брата на другого, как человек, осуждённый к публичному чтению личного дневника. — Ну? — подал голос Сокджин, притворно отряхивая рукав. — Неужели ты собираешься оставить нас без последней главы? Без кульминации всей этой эпопеи? — Особенно после того, как твой барон в буквальном смысле слова появился в дверях, как герой романа с последней главы, — добавил Чонгук со смехом. — Я думал, ты вот-вот возьмёшь его под руку и вознесёшься на небеса семейного счастья. Юнги вздохнул. — Хорошо. Но если вы начнёте смеяться — я вычеркну вас из завещания. — Подожди, ты составлял завещание? — вскинул брови Сокджин. — Я поэт. Конечно, составлял. Итак… Он начал спокойно, без лишних эмоций — как и полагается человеку, способному скрыть бурю чувств под тонким слоем равнодушия. — Как вы и так помните, этот день не предвещал ничего особенного. Прекрасный день, ясное утро. Газета, тосты, обычная семейная трапеза. И вдруг — разговор о восстановленном имении барона Мина. — И тут ты понял, — мечтательно прошептал Хосок. — Он возвращается… — Нет. Тут я понял, что у нас в доме живут трое бездельников, способных устроить из любого упоминания фамилии — спектакль. — Мы лишь немного поддразнили тебя, — отозвался Чонгук. — В пределах допустимого. Ты же сам покраснел, брат. — Я не краснел, — прошипел Юнги. — Ты был румянее клубничного варенья, — весело вставил Сокджин. Юнги фыркнул: — Как бы то ни было, он пришёл и пригласил меня на прогулку. Я… конечно, согласился. — Конечно, согласился! — подтвердил Хосок. — С таким видом, будто ты ежедневно сопровождаешь благородных баронов на утренние обходы виноградников. — Он повёл меня в своё имение, — сказал Юнги. — Показал дом, кабинет отца, музыкальную гостиную. И.. сел за рояль. Братья притихли. — Он играл, — продолжил Юнги, уже чуть тише. — И пел. Он сочинил песню. Для меня. Мелодию, слова… всё. — О, — только и смог вымолвить Чонгук. — О, — вторил Хосок, затаив дыхание. — Он пел, — Юнги смотрел в пространство, будто вспоминая — не сцены, а ощущения. — Пел, что я — его тишина, его музыка, его штиль. Я… не мог дышать. Казалось, каждый аккорд шёл из его ребер прямо ко мне в грудь. — Прости, — перебил Сокджин мягко, — но я должен это сказать: ты опять краснеешь. Юнги молча схватил подушку и бросил в брата. Тот отразил удар с достоинством чайной ложки. — Потом он встал на колено, — продолжал Юнги, уже сквозь смех братьев, — и произнёс клятву. Не напыщенную, не из книг. Он сказал, что хочет быть тем, кто будет молчать со мной, когда слова будут лишними. Что хочет быть рядом. Всегда. Не из вежливости. Из любви. Он замолчал. — И ты сказал «да», — тихо произнёс Чонгук. — Естественно, — кивнул Юнги. — Потому что глупо притворяться, что ты не нуждаешься в счастье, если оно стоит перед тобой и поёт о любви к тебе. — Ну а теперь, — сказал Сокджин, взглянув на самого младшего из братьев, — остался только ты, Хосок. — Да, — с весомым кивком добавил Чонгук. — Ты ведь тоже не устоял перед романтическим натиском своего полковника? Юнги приподнял уголок губ: — Скорее перед военной стратегией, мастерски замаскированной под ухаживание. Хосок прижал руку к сердцу: — Ах, вы бессердечные! Вот так, даже после всего, вы смеёте иронизировать над историей столь великой, что ей позавидовали бы романы на полках книжных лавок! — Перестань. Мы тебя слушаем, — сказал Сокджин, но в голосе его уже пряталась улыбка. — С вдохновением, уважением и обязательным хихиканьем в нужных местах. Хосок надулся, но выдержал паузу, как истинный рассказчик. И, сложив ладони театральным жестом, начал: — Весь вечер был как сцена из сна. Фонари — словно светлячки, бумажные и золотистые, трава пахла сиренью, а сам полковник… выглядел так, будто сошел из страниц романа о заблудившихся рыцарях и неотразимых красавцах. Он устроил целый ужин на лужайке, всё сам приготовил. Сам! Даже пирожки с корицей. А потом, когда я уже был на грани от нежности, — он поставил граммофон. — Граммофон, — прошептал Чонгук, обернувшись к Сокджину. — У тебя был холст, у меня — оранжерея, у Юнги — песни, а у Хосока — музыкальная шкатулка и пирожки. Прекрасная подборка. — Не перебивай, — строго сказал Хосок. — Потом он пригласил меня на танец. Медленный вальс под звёздами. Он танцевал со мной, будто я был самым хрупким из всех сосудов. — Учитывая твою склонность хлопать дверьми, это особенно трогательно, — вставил Юнги. Хосок продолжал: — А потом… он сказал, что я его солнце. Что он любит мой смех. Что я — его весна и свет. — Ох, — произнесли три голоса одновременно. — И он встал на колено, — продолжил Хосок тише. — И достал кольцо. Оно… ну, вы видели. Оно — моё. Идеальное. Тонкое золото, узор гингко, сиреневый камень. Я расплакался. Он вытер слёзы. А потом я его поцеловал. — Ты поцеловал его первым? — спросил Чонгук. — Конечно, я. Кто ещё бы сделал это так грациозно? — А дальше что? — спросил Сокджин, вглядываясь в младшего брата с улыбкой, в которой пряталась и гордость, и нежность. Хосок смущенно закрыл лицо ладонью. — Он поцеловал меня в ответ. Жадно. Нежно. Страстно. Как будто я был его наградой за все военные кампании в жизни. Я растаял. Я не шучу, братья! Он касался меня, как будто я — тайна, которую он разгадал, и всё же боялся потерять. Наступила тишина. Та редкая, добрая, теплая, в которой даже поддразнивания замирают, уступая место восхищению. — Надо же.. — улыбнулся вдруг Чонгук. — Мы все любимы. И все сказали «да». — И все, — добавил Сокджин, — были названы самыми красивыми и любимыми. — Это мы и так знали, — хмыкнул Юнги, — но всё равно приятно. — Это были предложения, достойные баллад, — выдохнул Хосок, прижав ладонь к щеке. — Вы чувствуете, братья? Мы словно четыре главы одного романа. — О, нет, — усмехнулся Сокджин. — Мы — четыре тома. И впереди ещё эпилог. Свадебный. — Согласен, — Чонгук оглянулся на братьев, поднимая чашку с чаем, как бокал. — За четыре свадьбы. И за то, что любовь, всё-таки, нашла каждого из нас. — Даже самого ворчливого, — подмигнул Хосок Юнги. — Даже самого шумного, — кивнул Юнги в ответ. — Даже самого… избирательного, — добавил Сокджин. — Даже самого молчаливого, — улыбнулся Чонгук. И снова, как это бывало не раз, их смех наполнил комнату. Но теперь в нём было не только братское озорство, но и что-то большее. Музыка. Музыка, в которой все аккорды — любовь.