Гордость и предубеждение

В небольшой комнате всё ещё витал запах их поцелуев — терпкий, тёплый, с примесью румянца и смущения. Тэхён аккуратно застёгивал рубашку, бросая ленивые взгляды на Чонгука, который возился с воротником, не глядя в зеркало, а ловя отражение мужа в стекле. — У тебя всё ещё губы припухшие, — заметил Тэхён, даже не скрывая довольную улыбку. — А у тебя на шее как будто карту звёздного неба начертил кто-то с особенно буйной фантазией, — хмыкнул Чонгук, подходя ближе и ловко поправляя галстук Тэхёна, — Сразу видно — человек метил своё. — Согласен, — с мягкой игривостью отозвался Тэхён и, приблизившись, шепнул в уголок губ Чонгука: — Хотя я и так в полной власти этого человека. Чонгук прикусил внутреннюю часть щеки, сдерживая улыбку. Когда двери мягко распахнулись и на террасу вновь ступили младший господин Ким и его супруг, лёгкий шелест рубашек был почти не слышен под общим шумом разговоров. Однако взгляды были куда внимательнее. Тэхён держался с привычной невозмутимостью. Его походка, несмотря на расстёгнутую на одну пуговицу выше обычного рубашку, была вполне достойной. Если не считать того, что его шея… блистала совершенно недопустимым количеством румяных следов, которые вряд ли можно было бы списать на солнце. — Даже интересно, куда вы запропастились, — хмыкнул Юнги, отхлёбывая лимонад. — Заблудились среди цветов и скамеек? — усмехнулся Чимин. — Хотя судя по флористике на твоей коже, ты нашёл весьма… выразительный куст жасмина. — Или виноградник, — добавил Юнги, приподняв бровь. — Я слышал, у него дурная слава. Гроздья страсти, кажется? — О, не гроздья, — заметил Чонгук с ледяным, но самодовольным спокойствием, — просто у моего супруга была необходимость напомнить миру, кому он принадлежит. В художественной форме. — Художественной, несомненно, — подал голос Сокджин. — Вопрос только — это гравюра или экспрессионизм? Хотя, если судить по тому, с каким выражением Тэхён держится за поясницу, то скорее — импрессионизм с примесью натурализма. — Осталось только вручить вам двоим художественные премии за… страстную исполнительность, — заключил Намджун. Джугён вопросительно вскинул брови: — А дядя Тэтэ теперь будет всё время ходить с такими пятнышками? — Только когда твой дядя Гукки захочет, чтобы об этом знали все, — сладко пояснил Чимин, а Юнги тут же театрально откашлялся и отвернулся к цветам, чтобы скрыть смех. Тэхён, даже не пытаясь оправдываться, прижал Чонгука ближе к себе, скользнув рукой по его пояснице, и с ленивым, но довольным выражением лица произнёс: — Как захочет мой муж, так и будет. Чонгук, слегка поджав губы, покраснел, но ничего не сказал. — Что ж, — вставил Сокджин, наклоняясь к Намджуну, — может, и мне стоит оставить на тебе «пятнышки», мой дорогой. Намджун покраснел до корней волос. — Джин-ни, только не при ребёнке. Джугён недоуменно переводил взгляд с одного на другого. Все засмеялись.

***

Хосок заметил их не сразу — он был слишком занят разговорами с офицерами и тем, чтобы убедиться, что его причёска пережила ветер со склона. Но, повернувшись, всё же заметил Тэхёна. Вернее — его шею. — Боже мой, господин Ким! — с притворным ужасом произнёс он, — скажи мне немедленно, когда ты успел позволить своему супругу столь живописно разукрасить твою шею? Это что — новая мода? Или семейный герб? Тэхён не успел и открыть рта, как Чонгук, хмыкнув, признался сам: — Я… приревновал. Хосок поднял брови. — Приревновал, — медленно повторил он. — Прямо на моей свадьбе. Очаровательно. Ты, наверное, решил, что это самый подходящий повод продемонстрировать гостям свои чувства? — Я не… — начал было Чонгук, но остановился, заметив, как прищурился Хосок. Взгляд Хосока прошелся по фигуре Чонгука с головы до ног: — Говоря откровенно, не только Тэхён выглядит помеченным. Сам ты двигаешься сегодня как человек, которому и стул подать надо, и подушку подложить. Переутомился, братец? Чонгук покраснел. — Ничего подобного. Я… просто немного… Не выспался. — Ах, вот как? — протянул Хосок, скрестив руки. — Значит, «не выспался». Это нынче так называют, да? Он шагнул ближе и, понизив голос до заговорщического шепота, добавил: — Вы что, решили не отставать от Намджуна с Джин-ни и пополнить семейство Ким ещё одним крохой? — Что?! Нет! — воскликнул Чонгук так резко, что один из стоящих рядом офицеров оглянулся. — То есть… об этом рано думать. Вообще… эта тема меня всё ещё немного смущает. Хосок хмыкнул, явно наслаждаясь ситуацией. — А вот заниматься любовью со своим супругом на моей свадьбе тебя не смущает, да? — Хосок! — простонал Чонгук, уткнувшись в ладонь. — Что? — оживился Хосок. — Ну, по крайней мере, вы оба сияете как новенький серебряный чайник. Я бы обиделся, но вы такие умилительно смущённые, что просто не могу. И с этими словами, весело фыркая, он развернулся и пошёл прочь, оставив Чонгука в мучительно-смущённой немоте, а Тэхёна — в особо приподнятом настроении.

***

Горные вершины, обрамлённые утренним светом, словно склонялись ближе, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного взгляда. На склонах зазвучала тихая музыка — тонкая, прозрачная, будто её выдувал сам ветер между соснами. Белые навесы, увитые полевыми цветами, были расставлены полукругом у края утёса, где открывался головокружительный вид на долину. Здесь, в этом возвышенном пространстве, где природа и замысел человеческий вступали в союз, ожидалась церемония — не просто брак, а союз двух характеров, огня и света, движения и достоинства. Первым появился Хосок. Он шёл легко, но с непривычной для него сосредоточенностью. Рядом с ним шёл Минхо. Его рука крепко держала руку сына, а в ясных глазах читалось: «Я горжусь тобой». Когда они вышли к цветочной арке, стоящей на выступе, солнце коснулось их плеч, как благословение. — Он прекрасен, — прошептал Сокджин, сжав руку мужа. — И счастлив, — улыбнулся Намджун. С противоположного конца сцены появился второй жених — полковник Хан. В костюме, отглаженном до совершенства, он выглядел как воплощение порядка. Но лицо его было по-домашнему светлым — не устрашающе-военным, а удивительно мягким. — Он волнуется, — прошептал Тэхён, склонившись к Чонгуку. — Всё будет в порядке, — усмехнулся Чонгук, — Хосок — тот самый вихрь, который умеет быть домом. Затем тихо улыбнулся. И посмотрел вперёд — туда, где Хосок уже обернулся и ловил глазами лицо своего любимого. Офицерский оркестр, стоявший чуть в отдалении, заиграл торжественный вступительный аккорд. Это была особая версия свадебного марша, исполненная сдержанно, но с достоинством. Хосок и полковник одновременно шагнули вперёд. Оба безмолвно, с невысказанной, но читаемой тоской по тем дням, когда оба терпеливо дожидались этого дня, который наконец свяжет их друг с другом навсегда. Теперь же каждый их шаг был манифестом: «Мы влюблены. Мы вместе.» И ветер, что ласково трепал их волосы, казался тоже счастливым за них. Когда они сошлись под аркой, на фоне долины, покрытой серебристой листвой, ведущий церемонии — пожилой друг семьи Ханов — открыл книгу, но почти не взглянул в неё. — Все слова, что могли быть сказаны, вы уже произнесли друг другу сердцем. Остальное — лишь формальность. Однако в этих словах есть красота. Ибо в них — обет. Хосок, слегка прикусив губу от волнения, заговорил первым: — Я всю жизнь мечтал о чистой и большой любви. Но... не до конца верил, что она возможна. Но ты пришёл — и превратил невозможное в моё самое простое «да». Я клянусь твоим светом в ненастье, твоим пламенем в холоде и твоим домом, куда всегда можно вернуться. Полковник ответил чуть сдержаннее — но голос его дрожал от искренности: — Я вырос среди строевых криков и тишины одиночества. Ты стал моей музыкой, Хосок. Моим хаосом, в котором я впервые захотел остаться. Я не клянусь быть идеальным, но я клянусь быть твоим. В каждой весне. В каждом марше. В каждом взгляде на утро. После секундной паузы, тяжёлой как вдох, но сладкой как глоток после долгой жажды — они не выдержали. Их губы слились в долгом поцелуе. Именно в этот момент офицеры, как по команде, вскрикнули «Ура!», подняли сабли над головами крест-накрест и аплодировали, — и даже строгий адъютант, стоящий позади, расплылся в довольной улыбке. Среди гостей пронёсся лёгкий смех, хлопки, обрывки восторженных фраз. Джугён, вскакивая со скамьи, радостно крикнул: — Да здравствует любовь!

***

Под соснами, на аккуратно выровненной террасе, были расставлены длинные столы, покрытые льняными скатертями и украшенные дикими васильками, клевером и высокими травами в стеклянных бутылях. Ветки сосен, над которыми трепетала тюлевая гирлянда, отбрасывали приятную полутень. Меню было составлено с душой: запечённая форель, грибные и шпинатные пироги, печёные фрукты в мёде, лёгкие паштеты, нежный сыр с орехами и сливочные пудинги. Смех, звон бокалов, жаркое солнце — и повсюду лица, озарённые радостью. Особенно сиял Джугён, который вёл подсчёт всех тостов в блокноте — с важностью настоящего летописца: — Дядя Хосок, вы теперь будете мужем военного. Запишем: «великолепно звучит». Сокджин смеялся, откинувшись в кресле и потирая живот, а Намджун тихо клал ему руку на запястье всякий раз, когда Сокджин порывался встать.

***

Оркестр, разместившийся на деревянной веранде у восточного склона, заиграл бодрую марш-польку, и вскоре весь склон зазвучал ритмом и весельем. Первый танец начался без объявления — Хосок просто взял полковника за руку и повёл его вперёд. Под ритмичную дробь и смешки офицеров, под радостное улюлюканье Джугёна, Хосок вдруг прыгнул на руки полковнику — и тот поймал его с точностью, отработанной в военных учениях. Вся веранда разразилась аплодисментами. — Скоро он начнёт командовать всей армией вместо полковника, я уверен, — фыркнул Чонгук, на что Тэхён, не мигая, ответил: — Сначала армией, потом и всей страной. После марш-польки начался вальс, и пары стали сменяться одна за другой. Джугён, восседая на скамье как маленький король, поднял указательный палец: — Теперь я хочу танцевать с каждым из вас, дяди. По очереди. Старшинство — в порядке браков. — О, так я первый? — подмигнул ему Чонгук, — Как у нас говорят в Тэгу: честь имею. Музыка лилась. А горы вокруг как будто сами склонились к склону, чтобы поучаствовать в празднике, где небо стало ближе, и воздух — как само дыхание любви.

***

Когда закат начал медленно опускаться за зубчатые пики гор, а свет фонарей мягко озарил склон, гости были приглашены к небольшой открытой поляне чуть выше основного зала. Туда вела каменная тропа, усыпанная лепестками лаванды и розмарина. Хосок, в сопровождении своих братьев, подошёл ближе всех — его лицо всё ещё хранило тень нежности после танцев, но в глазах уже зажигался огонёк нетерпения. И тут раздался топот копыт. Из-за деревьев, по тропе, выехал строй дюжины всадников в парадной форме, в сияющих портупеях, с саблями на боку. Они ехали медленно, выверенно, лошади были украшены лентами цвета костюма Хосока. Впереди кавалькады ехал сам полковник Хан — на вороной лошади, уверенный и торжественный. В руках у него был букет из полевых цветов и красных маков, перевязанный синим шёлковым платком. Оркестр заиграл марш, написанный, как позднее выяснилось, именно для этого случая. Он начался резко и величественно, но вскоре смягчился — в нём были отголоски танца, перекаты дыхания, будто музыка сама призналась в любви. Всадники проехали перед собравшимися, развернулись, и, выстроившись в форму сердца, задержались в полной тишине. Затем полковник слез с лошади, и опустившись на одно колено, протянул Хосоку букет. — Для моего самого опасного противника — перед которым я сдаюсь без боя. Я командую строем, но ты командуешь моим сердцем. Хосок, затаив дыхание, принял цветы. В этот момент офицеры подняли сабли и, стоя в арке, хором прокричали: — Да здравствует любовь! Сокджин, утирая уголки глаз, вздохнул: — Если бы ты, Намджун, сделал мне такой подарок на нашей свадьбе, я бы уже родил тебе троих. Намджун сдержанно усмехнулся. Юнги, прильнув к плечу Чимина подбородком, пробормотал: — Если Хосок после этого не напишет поэму, я напишу за него. Тэхён покачал головой. — Военные как всегда не прочь лишний раз покрасоваться перед гражданскими. Чонгук рассмеялся: — Значит Хосок прекрасно впишется в их общество. Смех гостей, шелест знамён, свет факелов и вздохи — всё слилось в единую, трепетную атмосферу, где военная точность и романтическая дерзость соединились в жест, достойный любви Хосока. Но тут внезапно под аплодисменты и трепетное «ах» из уст почти каждого присутствующего, на поляне снова воцарилась тишина — та самая, в которой воздух кажется натянутым от эмоций. И вдруг кто-то из офицеров щёлкнул пальцами. Оркестр неожиданно сменил тон — не парадный марш, а игривая мелодия, до боли знакомая Хосоку. — Подождите... это же… — прошептал он, сжав руку Сокджина, который радостно кивнул. — Та самая, которую ты постоянно напевал в детстве. Я просвистел её полковнику несколько недель назад, — прошептал Сокджин и хитро улыбнулся. Офицеры начали двигаться в идеально выверенной танцевальной комбинации, будто ставили её по ночам между военными учениями. Один за другим к ним присоединились новые: шесть, восемь, двенадцать офицеров, выстраиваясь в вихревой хоровод, где военная точность облеклась в очарование танца. На третьем повороте под удивлённый — и влюблённый — взгляд Хосока, в центр хоровода вышел сам полковник Хан. Поначалу он немного сбивался, но офицеры радостно выровняли его шаг. И вот уже полковник, командовавший сражениями, шёл в ногу с ритмом любимой мелодии Хосока, порой даже припевая припев в полголоса. Хосок смеялся — от счастья, от неожиданности, от ощущения, что любимый человек запомнил даже его старую любимую песню, и — возможно — разучил ради него танец втайне от всех. Тэхён, склонился к Чонгуку: — Если ты когда-нибудь тоже станцуешь для меня, уверяю тебя, я буду счастливее чем Хосок. Чонгук широко ухмыльнулся. — Ловлю на слове. Когда музыка стихла, и офицеры, задорно поклонившись, рассыпались по поляне, Хосок бросился к полковнику, и, смеясь, шептал: — Я замужем за лучшим мужчиной в мире. Полковник смутился, но крепко сжал его в ответ. — Я просто выполнял приказ сердца. И весь склон взорвался аплодисментами.

***

На каменной террасе, где плетёный виноград формировал кружевные тени, установили стол с папиросной бумагой кремового цвета и чёрнильницами в резных держателях. В центре — фонарь, наполненный светлячками, что отбрасывали на пергамент мягкое, мерцающее сияние. Гости один за другим подходили, чтобы оставить пожелание молодожёнам. Каждый лист, исписанный красивым почерком, скручивался и прикреплялся к ленте, тянущейся к высокому арочному венку из лавра и цветов. С наступлением темноты, когда звёзды зажглись над горными склонами, этот венок заполнился «лепестками слов». Джугён, прижавшись к Сокджину: — Папа, знаешь какое я хочу написать пожелание? — Нет, — улыбнулся Сокджин. — Что ты хочешь им написать? — Пусть всегда танцуют вместе. Даже если музыка только у них в голове, — торжественно продекламировал Джугён и, взяв перо, старательно вывел эти слова. Намджун прочёл пожелание и поцеловал сына в макушку: — Это ты хорошо сказал. Именно так выглядит любовь.

***

На опушке, где земля мягко уходила вниз к долине, стояла открытая повозка, запряжённая парой серебристо-серых коней. Колёса были украшены лавровыми ветвями, а по дугам развевались алые ленты, шепчущие на ветру. Когда Хосок и полковник Хан, рука об руку, подошли к повозке, поднялась волна аплодисментов. Сабли офицеров взмыли вверх в честь прощального марша, и под звуки лёгкой польки пара села в повозку. Повозка тронулась. Ленты полетели в воздухе. А звёзды отражались в глазах тех, кто стоял и смотрел вслед.

***

Домик был обставлен скромно, но со вкусом: кедровые балки, льняные шторы, камин, в котором мерцал ровный огонь, и высокая кровать с пологом, украшенным зеленью лавра и лентами, что перекликались с украшениями их свадебной повозки. За окнами — тишина, лишь шелест ветра среди сосен да редкие крики совы. Полковник, сбросив пиджак, остался в белой рубашке, рукава которой были расстёгнуты и закатаны выше локтя. Он подошёл к Хосоку, всё ещё стоящему у окна. Тот был безмолвен — не от тревоги, нет, скорее, от переизбытка эмоций. Слов было слишком много, и все они мешали друг другу. — Хосок, — мягко позвал его полковник, коснувшись ладонью его плеча. — Ты дрожишь, свет мой. — От холода, — соврал Хосок, не поворачиваясь. — Или... от того, как ты смотришь на меня. Полковник тихо усмехнулся, подошёл ближе, встал за спиной и заключил его в объятия. Тепло от его тела мгновенно рассеяло любую прохладу. Он склонился к уху Хосока и, не прикасаясь губами, выдохнул: — Я смотрю, как смотрят на сокровище. Потому что именно им ты и являешься для меня. Хосок повернул голову — их щеки коснулись. Лишь щёки. Но оба замерли, словно даже от этого касания вспыхнула искра. И тогда полковник поцеловал его — не спеша, вдумчиво, как будто запоминал вкус. Хосок ответил сразу — глубоко, с легкой дрожью. Его ладони скользнули по груди полковника, остановились на шее, потом за скулы. Он притянул его ближе. Поцелуй углубился, стал тёплым и тягучим, как мёд. — Позволь мне, — выдохнул полковник, — снять с тебя всё... Ленты, накидку, шелк — они прекрасны, но ты красивее. Хосок смущенно кивнул. Он стал расстёгивать пуговицы, одна за другой, с уважением, словно открывал драгоценную шкатулку. Хосок тяжело дышал, глядя, как огонь отражается в глазах мужа — не пламя влечения, а пламя любви, терпеливой, зрелой и благодарной. Когда рубашка скользнула с плеч Хосока, полковник не спешил касаться — он лишь смотрел, и в этом взгляде Хосок прочёл всё. Не желание тела — а обожание целого человека. Губы соединились в поцелуе — медленно, горячо, с затаённой уверенностью тех, кто уже сказал друг другу: я твой — без остатка. Они переместились к постели почти без слов — будто музыка, та самая, что звучала в день свадьбы, осталась где-то позади, но всё ещё вела их шаги. Полковник уложил Хосока осторожно, как хрупкое сокровище. Ладонями он обвёл контуры его талии, медленно спускаясь к бедрам, касаясь кожи с почтением. Каждый выдох Хосока был как вздох весны — живой, дрожащий, зовущий к продолжению. Полковник задержал дыхание. Перед ним был не просто супруг, не просто возлюбленный, а человек, в котором жила вся полнота света. Всё, что когда-то казалось ему недостижимым — теперь лежало перед ним, с лёгкой дрожью на губах, с полузакрытыми глазами, с ладонями, сплетёнными в складках простыней. Он склонился ближе, позволив себе вдохнуть этот сладкий, родной запах — лаванду с кожи, тепло от огня, лёгкий, невесомый румянец, притаившийся на скулах Хосока. Осторожно, будто боялся спугнуть, полковник коснулся губами его живота — не торопливо, не страстно, а так, как целуют сердце: с благоговением. — Ты всегда такой тёплый, — прошептал он, не поднимая головы. — Не только телом. Душой тоже. Хосок выдохнул — медленно и глубоко. — Тогда грей меня. До утра. Это была не просьба — позволение. И, быть может, даже вызов. Полковник не ответил. Он молча взял ладонь Хосока в свою и прижал к губам. Затем вторую. Потом снова наклонился, покрывая лёгкими поцелуями его грудь, ключицы, горло. Его губы бережно касались кожи, словно он читал невидимую карту сокровищ, и боялся ошибиться в пути. Хосок запрокинул голову. Он обвил плечи полковника руками и прошептал: — Ты бережнее, чем я мог представить. Я думал... в тебе только сталь и присяга. А ты — ласков, как ночь. Полковник склонился к его уху и тихо прошелестел: — Я несу оружие только на поле брани. В твоих объятиях — я беззащитен. Но счастлив. И с этими словами он вновь накрыл губами губы Хосока. Казалось, они оба хотят запомнить этот момент — каждый изгиб, каждую дрожь, каждый отголосок желания, которое, переплетаясь с доверием, становилось чем-то большим, чем просто страсть. Их движения были неспешны, будто танец, ведомый не музыкой, а дыханием. Хосок прижимался крепче, принимая всё внимание с той упрямой нежностью, что была ему присуща: словно говорил — я не нуждаюсь в защите, но всё же счастлив быть любимым вот так.. тобой. Он шептал короткие слова, обрывки мыслей, и каждое из них полковник ловил, как ноты, что сливались в единую симфонию. Когда их тела, наконец, соединились, это было сродне приливу. Тёплому, уверенному, вечному. Без нужды в словах. Без страха быть услышанным или увиденным. Только они. Только их дыхание, и руки, сжавшиеся в простынях. И губы, что снова и снова находили друг друга в полуночной тишине.