Missionary — so we can keep arguing

Гермиона ворвалась в их квартиру, ударив дверью о стену с такой силой, что лепнина над косяком треснула, осыпаясь мелкой пылью на тёмный мрамор прихожей. Звук рассыпающейся штукатурки только подстегнул её ярость. — Дорогая, ну чего ты мелочишься? Могла бы просто снять дверь с петель, — раздался холодный голос Драко из библиотеки. — Или это слишком простой способ выразить своё разочарование? Она молча швырнула сумку на инкрустированную консоль, сбив старинную вазу, затем пнула туфлей попавшийся ей на пути фамильный сундук. Ей хотелось разрушения, хотелось видеть, как ломаются вещи, словно это могло заглушить кипящую внутри ярость. Драко появился в дверном проёме, прислонившись к косяку с непроницаемым выражением лица. Домашние брюки сидели низко на бёдрах, белая рубашка расстёгнута до середины груди. В руке — бокал с янтарной жидкостью. Огневиски. Он ждал её. — Даже не начинай, — процедила Гермиона, стягивая мантию и швыряя её на пол. — О чём ты? — его голос звучал обманчиво легко. — Я просто наблюдаю, как ты превращаешь нашу квартиру в зону боевых действий. Впечатляющее зрелище. — Знаешь что? — она шагнула к нему, выхватывая бокал из его руки и залпом допивая огневиски. Жидкость обожгла горло, но это было почти приятно. — Хватит притворяться, будто ты не знаешь, что произошло. Драко забрал пустой бокал, его пальцы на секунду коснулись её, и даже это мимолётное прикосновение послало электрический разряд по её позвоночнику. — Позволь предположить, — он отставил бокал на ближайшую полку. — Забини предложил поправки к твоему законопроекту, и они настолько хороши, что даже Визенгамот не смог их проигнорировать. А ты, вместо того чтобы порадоваться, что твоя инициатива не умерла бесславной смертью, злишься, потому что они исходили не от тебя. — Поправки, которые ты подсунул ему за моей спиной! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Скажешь, это не так? Драко перехватил её руку, сжимая запястье до лёгкой боли. — А если и так? — его глаза потемнели, голос стал ниже. — Что с того, миссис Малфой? Я спас твой законопроект. Ты должна благодарить, а не кидаться на меня, как разъярённый гиппогриф. — Благодарить? — она попыталась вырваться, но безуспешно. — За то, что ты выставил меня некомпетентной идиоткой перед всем Министерством? Теперь все будут шушукаться, что я не справилась без помощи своего влиятельного муженька. — А это правда так важно? — он притянул её ближе, не отпуская запястья. — Что о тебе подумают? Или что получат домовики? Решай, дорогая. Либо ты защитница слабых, либо борец за свою репутацию. Нельзя быть всем сразу. Его слова ударили больнее, чем она ожидала. Потому что в них была правда — уродливая, неудобная и оттого ещё более злая. — Ты мог просто поговорить со мной, — выдавила она, всё ещё пытаясь освободиться. — Настоять. Запереть меня в комнате, чёрт возьми, пока я не выслушаю. Но нет, ты предпочёл подгадить мне через Забини. — Я пытался говорить, — в его голосе появилась сталь. — Четыре раза за последний месяц. И каждый раз ты отмахивалась, как от назойливой мухи. Говорила, что справишься сама, что тебе не нужны мои советы. Что ты — гениальная Гермиона Грейнджер, а я просто привилегированный наследник, прожигающий папочкино состояние. — Я никогда такого не говорила! — возмутилась она. — Но думала, — отрезал он. — И это очевидно, Грейнджер. Ты до сих пор видишь во мне испорченного мальчишку, а не равного. Кого-то, с кем можно трахаться, но не слушать. Она отшатнулась, будто он ударил её. Его слова были жестокими, но где-то глубоко внутри она понимала, что в них есть доля правды. Она действительно не воспринимала его советы всерьёз. — Ты меня унизил, — сказала она тихо. — Перед коллегами. Перед друзьями. Перед всем чёртовым Министерством. — Нет, — он наконец отпустил её запястье, но только для того, чтобы обхватить лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. — Забини унизил тебя. Я просто дал ему инструмент. И сделал это потому, что ты не оставила мне выбора. Его лицо было так близко, что она чувствовала запах огневиски, видела каждую серебристую искру в его серых глазах. Злость и возбуждение смешались в какой-то гремучий коктейль, от которого кружилась голова. — Отпусти меня, — прошептала она, не веря собственному голосу. — Я устала и мне нужно в душ. — Конечно, — он убрал руки, делая шаг назад. — Беги. Спрячься. Как всегда, когда тебе нечего возразить. — Я не бегу, — огрызнулась она, поднимаясь по мраморной лестнице. — Я просто грязная, потная и злая. Драко фыркнул, следуя за ней. — Ты пахнешь так, будто весь день провела взаперти с дюжиной разгневанных чиновников. Смесь дешёвого одеколона, пергамента и разочарования. Это… заводит. Гермиона резко обернулась на верхней ступеньке, застигнутая врасплох его близостью и странными словами. — Заводит? — Да, — он остановился в паре шагов от неё, глаза опасно блеснули. — Потная, злая Грейнджер всегда была моей слабостью. Ещё со школы. Давай, милая, вспомни наш седьмой курс. Гермиона задохнулась от возмущения. — Ты просто… — слова застряли в горле, когда она увидела выражение его лица — тёмное, хищное, с тем особым блеском в глазах, который она слишком хорошо знала. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она, зная, что лжёт. — Взаимно, — он поднялся ещё на одну ступеньку, сокращая расстояние между ними. — Особенно когда ты права. Но сегодня — не тот случай. Сегодня прав я. И ты это знаешь. — Я знаю только, что ты подлый предатель, — она скрестила руки на груди, словно щит, защищаясь от его близости. — Ты поставил меня в унизительное положение перед коллегами. — А ты поставила бы в унизительное положение сотни домовиков, если бы твой законопроект прошёл в исходном виде, — парировал он. — Подумай на секунду, дорогая. Что бы случилось, если бы все семьи обязали платить эльфам сразу, как ты хотела? Массовые увольнения. Эльфы на улице. Без работы, без дома, без будущего. Мои поправки дают время на адаптацию. На постепенные изменения, которые не разрушат систему, а трансформируют её. Она закусила губу, ненавидя себя за то, что слышит логику в его словах. Ненавидя его за то, что он прав. Ненавидя весь мир за то, что тот не может быть идеальным здесь и сейчас. — Ты должен был сказать мне, — повторила она упрямо. — Я. Пытался, — отчеканил он. — Но у тебя слишком много гордости и слишком мало терпения, чтобы слушать кого-то, кроме самой себя. — А у тебя слишком много самоуверенности и слишком мало уважения, чтобы говорить со мной, а не с моими конкурентами! Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга с яростью и чем-то ещё, что не вписывалось в рамки адекватных семейных отношений. Гермиона чувствовала, как её сердце колотится о рёбра, как кровь стучит в висках. Она ненавидела его сейчас — и хотела одновременно. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал Драко, делая последний шаг. Теперь они были так близко, что она чувствовала, как его стояк прижимается к её бедру сквозь ткань штанов. — Мой член каменеет каждый раз, когда ты готова меня убить. Я больной ублюдок, милая. Но ты всё равно вышла за меня. Его слова ударили точно в цель, затрагивая что-то глубоко внутри, что-то тёмное и жаркое. — Это ничего не меняет, — выдохнула она, не отступая. — Я всё ещё злюсь. — Я знаю, — он наклонился, его губы почти касались её. — Я тоже. Они замерли на мгновение, балансируя на грани между яростью и страстью. А потом, словно по какому-то невидимому сигналу, одновременно преодолели последний дюйм. Их губы столкнулись в поцелуе, который больше напоминал битву — зубы, языки, гнев, переплавленный в чистое, неконтролируемое желание. Гермиона вцепилась в его волосы, оттягивая назад, заставляя зашипеть от боли. Драко ответил тем же, вжимая её в перила лестницы с такой силой, что наверняка останутся синяки. — Ненавижу тебя, — выдохнула она между поцелуями. — Ненавижу, что ты поступил так. — А я ненавижу, что ты не слушаешь, — он прикусил её нижнюю губу, почти до крови. — Что такая умная и такая упёртая одновременно. Его руки скользнули под её блузку, пальцы впились в мягкую кожу талии. Гермиона выгнулась навстречу, отчаянно желая большего и одновременно сопротивляясь. — Не здесь, — выдохнула она, когда он начал расстёгивать её блузку прямо на лестнице. — Кто-то может… — К Мордреду, — перебил он, рывком распахивая блузку так, что пуговицы разлетелись, звонко ударяясь о мраморные ступени. — Никого нет дома. Только ты и я, Грейнджер. И наш маленький спор, который давно пора решить. — Ты думаешь, это что-то решит? — она резко дёрнула его рубашку, не заботясь о пуговицах. — Ты ошибаешься. Я не прощу тебя только потому, что мы трахнемся. — А кто говорил о прощении? — его рука скользнула под её юбку, пальцы коснулись края трусиков. — Я просто хочу заставить тебя признать, что я был прав. Любыми способами. Гермиона хотела возразить, но его пальцы скользнули дальше, находя влажное тепло, и её слова превратились в задушенный стон. Она ненавидела, что её тело так предательски реагировало на его прикосновения. Ненавидела и обожала одновременно. — Признай, — прошептал он ей на ухо, продолжая ласкать её сквозь тонкую ткань. — Признай, что я был прав. — Никогда, — выдохнула она, цепляясь за последние крохи своей гордости. Драко усмехнулся, и в его усмешке было что-то опасное. — Тогда придётся убедить тебя, — он отодвинул ткань трусиков и погрузил в неё два пальца, наблюдая, как она выгибается и прикусывает губу, чтобы не закричать. — И поверь, дорогая, у меня достаточно терпения, чтобы вести эту дискуссию до рассвета. Гермиона вцепилась в его плечи, ногти впились в кожу через тонкую ткань рубашки. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, она притянула его ближе. — Я тоже умею убеждать, — прошептала она, позволяя своей руке скользнуть вниз, накрывая его эрекцию через ткань брюк. — И поверь, у меня тоже есть аргументы. Драко зашипел, когда она сжала его сквозь брюки, но не прекратил движения пальцев. Они стояли так, на лестнице, полуодетые, сражаясь за контроль, за последнее слово в споре, который, казалось, длился вечность. — Кабинет, — выдохнул он наконец. — Сейчас. Не дожидаясь ответа, он подхватил её на руки, игнорируя её возмущённый возглас. Несколько широких шагов, и они оказались в его кабинете — комнате с тёмными панелями, кожаными креслами и массивным столом красного дерева, заваленным пергаментами и книгами. — А если я не хочу? — бросила она вызов, когда он опустил её на пол. — Тогда уходи, — он сделал приглашающий жест в сторону двери. — Иди в свой душ. А я останусь здесь и буду злобно дрочить, — он многозначительно посмотрел на свою эрекцию, явно видимую даже через брюки. Гермиона прикусила губу, разрываясь между гордостью и желанием. Гордость почти победила — она даже сделала шаг к двери, но затем остановилась. Потому что даже сквозь гнев, даже сквозь обиду, она хотела его. Хотела закончить то, что они начали. — Это ничего не изменит, — предупредила она, разворачиваясь. — Я всё равно считаю, что ты поступил подло. — Как скажешь, — Драко улыбнулся, и в его улыбке было что-то животное. — Но тогда признай хотя бы, что мои поправки были правильными. — Они были… приемлемыми, — она гордо вздёрнула подбородок. — Не больше. — Лгунья, — он шагнул к ней, снова притягивая к себе. — Они были блестящими. И ты это знаешь. Вместо ответа она поцеловала его — яростно, кусая губы, вкладывая всё своё раздражение, всю злость, всё разочарование. Драко ответил тем же — его руки рванули её блузку, окончательно избавляя от неё, затем настала очередь юбки, которая упала к её ногам тёмной лужей. — Стол, — скомандовал он, толкая её в этом направлении. — Там пергаменты, — возразила она, но слабо. — Плевать, — он смахнул бумаги широким движением руки, книги с грохотом упали на пол. Драко приподнял её и усадил на край стола. — У меня есть дела поважнее. Его руки скользили по её телу, словно стремясь запомнить каждый изгиб, оставляя за собой следы — не болезненные, но достаточно сильные, чтобы чувствовать. Гермиона не отставала — она рванула его рубашку, пуговицы разлетелись в разные стороны, обнажая бледную кожу, испещрённую тонкими шрамами. — Такой нетерпеливый, — выдохнула она, когда он стянул с неё бюстгальтер, отбрасывая его в сторону. — Всё ещё веришь, что это поможет тебе что-то доказать? — Да, — его рот накрыл её сосок, заставляя выгнуться и прикусить губу, сдерживая стон. — Докажет, что даже когда ты злишься на меня, ты всё равно хочешь меня. Так же сильно, как я тебя. Его слова были правдой, и от этого становилось только хуже. Она действительно хотела его — до безумия, до дрожи в коленях. — Это ничего не значит, — упрямо повторила она, стягивая с него рубашку. — Животные инстинкты. — Конечно, — он усмехнулся, опуская её на спину, нависая сверху. — Только животные инстинкты. А логика и здравый смысл — это только для законопроектов? Лицемерка. — Сноб, — парировала она, выгибаясь, когда его губы скользнули по её шее, ключицам, опускаясь ниже. — Высокомерный… аристократишка… который думает… что знает всё лучше… ммм… Её слова оборвались стоном, когда он прикусил чувствительную кожу под грудью, оставляя отметину. — Продолжай, — пробормотал он, спускаясь ниже, оставляя дорожку поцелуев на её животе. — Мне нравится, когда ты пытаешься оскорбить меня, задыхаясь от желания. — А мне нравится, — она вцепилась в его волосы, оттягивая с болезненной силой, — когда ты затыкаешься и делаешь то, что должен. Драко поднял голову, его глаза опасно блеснули. — Указываешь мне, миссис Малфой? Играешь с огнём, — он резко стянул с неё трусики, оставляя полностью обнажённой на прохладной поверхности стола. — Особенно когда я всё контролирую. — Ты никогда не сможешь контролировать меня, — она приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз. — Даже сейчас. Даже так. Драко усмехнулся, расстёгивая ремень, стягивая брюки вместе с боксерами. — Это мы ещё посмотрим, — он устроился между её ног, проводя членом по её влажным складкам, наблюдая, как она вздрагивает каждый раз, когда он проходился по её клитору. — Ты знаешь, что нужно сказать, дорогая. Одно маленькое признание. — Иди к чёрту, — выдохнула она, подаваясь бёдрами вперёд, пытаясь заставить его войти. Но Драко отстранился, контролируя ситуацию. — Не играй со мной, Малфой. — Тогда признай, — он приставил свой член прямо ко входу, не проникая внутрь. — Скажи, что мои поправки спасли твой законопроект. — Я ничего не собираюсь говорить, — она сжала зубы, своевольно откинув голову назад. — Особенно когда ты пытаешься манипулировать мной таким образом. — Манипулировать? — он наклонился, не прекращая дразнящих движений, его губы оказались в дюйме от её. — Я пытаюсь открыть тебе глаза, Грейнджер. Показать, что ты не всегда права. И что признать это — не значит проиграть. — Легко говорить, когда ты на выигрышной позиции, — она обвила его шею руками, притягивая ближе. — Но я не сдамся так просто. — Именно поэтому я и женился на тебе, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Потому что ты никогда не сдаёшься без боя. И прежде чем она успела ответить, он вошёл в неё одним мощным движением, заставив выгнуться и вскрикнуть. Драко замер на мгновение, давая ей привыкнуть к ощущению заполненности, а затем начал двигаться — быстро, резко, с силой, которая граничила с болью, но при этом была именно тем, что ей требовалось. — Скажи это, — требовал он между толчками. — Скажи… что я… был… прав. — Нет, — она мотала головой, встречая каждое его движение своим, ногти впивались в его плечи до крови. — Не… дождёшься. — Упрямая, — он схватил её запястья, прижимая их к столу над головой. — заноза… — Самодовольный, — парировала она, сжимаясь вокруг него с каждым толчком. — индюк… Их тела двигались в неистовом ритме, стол скрипел под ними, сотрясаясь от каждого движения. Пот блестел на коже, дыхание становилось всё более рваным, а слова переходили в мычание и стоны. Драко вдруг замедлился, почти остановился, хотя Гермиона чувствовала, как пульсирует его член внутри неё. Он был близок к краю, но держался — ради последнего аргумента, последнего слова. — Признай, — его голос звучал хрипло, глаза потемнели до графитового. — Признай, Грейнджер, или я остановлюсь прямо сейчас. — Не посмеешь, — выдохнула она, пытаясь вернуть прежний ритм. Но он держал её крепко, контролируя каждое движение. — А ты проверь, — он замер полностью, и она едва не завыла от разочарования. — Я могу быть не менее упрямым, чем ты. Гермиона закусила губу, сражаясь с собой. Она была так близко к краю, так отчаянно хотела, чтобы он перестал сдерживаться и дал ей кончить. И при этом гордость всё ещё держала её железной хваткой. — Ладно, — процедила она сквозь зубы. — Ты был прав. Доволен? Его глаза вспыхнули триумфом, но он сделал один сильный толчок и снова замер. — Насчёт чего? — Ты невозможен, — она дёрнулась, пытаясь освободить руки, но безуспешно. — Насчёт поправок! Они… они действительно делают законопроект лучше. Теперь двигайся, Малфой! Драко усмехнулся — та самая усмешка, которая всегда сводила её с ума, смесь высокомерия и очарования. — Твоё желание — закон для меня, — и он возобновил движения, теперь быстрее, глубже, безжалостнее, словно наказывая её за упрямство. Гермиона выгнулась, встречая каждый толчок, гордость наконец-то уступила место желанию. Она была так близко, так чертовски близко… — Смотри на меня, — потребовал Драко, по-прежнему удерживая её руки над головой. — Смотри мне в глаза, когда кончаешь. Хочу видеть момент, когда удовольствие победит твоё упрямство. В любой другой момент она бы возразила, бросила вызов, но сейчас могла только подчиниться. Их глаза встретились — серые и карие, оба затуманенные страстью, но всё ещё полные вызова. — Почему… ты просто… не… заткнёшься, — выдохнула она, и это стало последней каплей. Вопреки его требованию, она закрыла глаза, когда волна наслаждения накрыла её с головой. Голова запрокинулась, губы приоткрылись в беззвучном крике. Её тело реагировало помимо воли — мышцы внутри сжимались, удерживая его, сбиваясь с ритма вместе с её дыханием. Драко, почувствовав эту пульсацию, сбился с размеренного темпа. Его движения стали хаотичными, глубокими, на грани между удовольствием и болью. Низкий, гортанный звук вырвался из его горла, когда он сделал последний, самый глубокий толчок. Мгновение напряжения — и его тело расслабилось, придавливая её к прохладной поверхности стола. Они лежали так какое-то время, переплетённые, тяжело дыша, чувствуя, как медленно отступает буря. Драко наконец отпустил её запястья, оставляя на них красные следы, которые наверняка завтра превратятся в синяки. — Слезь с меня, — проворчала Гермиона, но без настоящей злости. — Ты тяжёлый. Драко хмыкнул, но подчинился, отстраняясь и подавая ей руку. Она села на край стола, он встал между её коленями — оба растрёпанные, обнажённые, всё ещё слегка задыхающиеся. — Я всё ещё злюсь на тебя, — сказала она, спрыгивая со стола и ища свою одежду. — Это ничего не изменило. — Я знаю, — он наблюдал за её движениями с ленивой усмешкой. — И я не рассчитывал, что изменит. Ты слишком упряма для этого. Гермиона подняла свою разорванную блузку, критически осмотрела оторванные пуговицы. — Отлично. Моя любимая блузка. Теперь её только выбросить. — Репаро, — лениво произнёс Драко, лёгким движением руки подзывая свою волшебную палочку, которая влетела из кармана брюк прямо в его ладонь. Он направил её на блузку, и пуговицы вернулись на место. — Видишь, некоторые проблемы можно решить так просто. Если только признать их существование. Гермиона схватила починенную одежду из его рук. — Не начинай эту метафорическую чушь, Малфой. Твои действия и мой законопроект — разные вещи. — Но принцип тот же, — он наконец поднялся, произнося тихое очищающее заклинание над ними обоими. Лёгкое покалывание магии прошлось по их телам, стирая следы недавней страсти. Только после этого он не спеша натянул боксеры. — Сначала нужно признать проблему. Потом исправить её, используя доступные средства. И только потом переходить к следующей. Она закатила глаза, натягивая блузку. — С каких пор ты стал таким философом? — С тех пор, как понял, что живу с женщиной, которая скорее вломится в Азкабан без палочки и плана, чем признает ошибку, — он подобрал свои брюки, небрежно стряхивая с них пыль. — Удивительная стратегия для кого-то столь умного. Гермиона открыла рот для возражения, но тут же закрыла. Потому что он снова был прав, чёрт его дери. Она действительно ненавидела признавать свои ошибки. И это было… проблематично. — Поправки действительно хорошие, — сказала она наконец, стоя к нему спиной, застёгивая пуговицы. — Но я всё ещё считаю, что ты должен был заставить меня выслушать. А не идти к Забини. — Возможно, — согласился Драко, и это удивило её настолько, что она обернулась. Он уже надел брюки и теперь стоял, опираясь на край стола, непривычно серьёзный. — Но я устал, Гермиона. Устал быть тем, кого ты не слушаешь. Словно моё мнение имеет меньше веса просто потому, что я — Малфой, а не борец за права угнетённых с десятилетним стажем. Его слова задели что-то внутри, какую-то неудобную правду, которую она старательно игнорировала. — Дело не в твоей фамилии, — возразила она, но голос звучал не так уверенно. — Нет? — он дёрнул бровью. — Тогда в чём? Почему ты отмахиваешься от моих слов, даже не вслушавшись? Почему Поттера ты слушаешь, а меня — нет? — Это не… — она запнулась, понимая, что снова лжёт. Она действительно относилась к его словам с меньшим доверием, чем к словам Гарри или Рона. — Возможно… есть какая-то предвзятость, — признала она неохотно. — Но это работает в обе стороны, Драко. Ты говоришь со мной так, будто я неразумный ребёнок. Снисходительно. Как будто заранее знаешь, что ты умнее. Он молчал какое-то время, видимо, обдумывая её слова. Затем кивнул. — Справедливо. Я действительно иногда… перегибаю палку. Но, Мерлин свидетель, любимая, ты сама провоцируешь. Своей уверенностью, что всегда права. Своим праведным гневом. Своей непробиваемой верой в идеалы. — А что в этом плохого? — она скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение. — Что плохого в том, что я верю в то, что правильно? — Ничего, — он пожал плечами, и от этого простого жеста его мускулы перекатились под кожей, отвлекая её на мгновение. — Если только эта вера не затмевает реальность. Не мешает видеть, что иногда идеал недостижим здесь и сейчас. Что нужны промежуточные шаги. Гермиона прикусила губу. Опять он говорил разумные вещи, которые она не хотела признавать. И опять была доля истины в его словах — она действительно часто стремилась к идеалу, игнорируя промежуточные этапы. — Это не отменяет того, что ты поступил подло, — сказала она, но уже без прежнего запала. — Мне кажется, нам обоим есть над чем работать. Драко усмехнулся, но не насмешливо, а как-то устало, почти нежно. — Значит, патовая ситуация? Я был прав в содержании, но неправ в методах. Ты была права в своём возмущении, но неправа в упрямстве. — Что-то вроде того, — она пожала плечами, чувствуя, как злость медленно отступает, оставляя после себя странную пустоту и лёгкую боль в мышцах. — И нет, я всё ещё не простила тебя полностью. — А я и не рассчитывал, — он оттолкнулся от стола и направился к двери. — Но мы можем продолжить этот разговор за ужином. Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать — ты не ела с утра. — Откуда ты… — она замолчала, понимая, что он прав. Снова. — Я наблюдательный, — он обернулся в дверях. — А ты предсказуемая. Когда нервничаешь, не завтракаешь. Когда злишься, не обедаешь. И когда разочарована, пьёшь только чай весь день. У тебя сегодня было комбо из всех трёх состояний, так что я почти уверен, что в твоём желудке сейчас только желчь, ярость и несколько кружек зелёного чая. Гермиона хотела возразить, но её желудок предательски заурчал, подтверждая его слова. — Ладно. Ужин, — она поправила одежду. — Но мне всё ещё нужен душ. — Конечно, — он кивнул. — Я подожду. Она прошла мимо него, но остановилась, словно что-то вспомнив. — Знаешь, что самое обидное? Даже когда я зла на тебя, ты всё равно как-то умудряешься заставить меня признать, что ты прав. Ненавижу это. — А я обожаю, — его губы дрогнули в улыбке. — Это чертовски заводит. Видеть, как ты борешься с собой, прежде чем признать очевидное. — Садист, — она покачала головой, но без настоящего осуждения. — А на что ты рассчитывала, выходя за бывшего слизеринца? — он подмигнул ей. — На букеты цветов и сопливые признания? — Иногда и это было бы неплохо, — пробормотала она, поднимаясь по лестнице. — Я запомню, — отозвался Драко, и в его голосе звучало что-то похожее на обещание. — На следующий раз, когда мне понадобится загладить вину. Гермиона фыркнула, но не смогла сдержать лёгкую улыбку. Он был невыносим, высокомерен, самоуверен и невозможен. И при этом… идеально подходил ей. — Пятнадцать минут, — крикнула она через плечо, уже на верхней площадке. — Если ужин остынет к моему приходу, это твои проблемы. — Не беспокойся, — парировал он снизу. — В отличие от некоторых, я умею пользоваться согревающими чарами. И плитой. — Я могу научиться, — огрызнулась она. — Если ты продолжишь быть таким засранцем. — Тогда я лучше воспользуюсь помощью Тинки, — заявил он. — Не думаю, что желудок переживёт твои кулинарные эксперименты. — Ах ты…! — она не удержалась и запустила в него подушкой с ближайшего кресла. Драко легко поймал её одной рукой, усмехаясь. — У тебя пятнадцать минут, Грейнджер. А потом я начну без тебя. Она хмыкнула, заходя в ванную и захлопывая дверь. В зеркале отразилась незнакомка — раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, горящими глазами и этой предательской полуулыбкой, которую она никак не могла сдержать. Даже сейчас, когда должна быть в ярости. Гермиона провела рукой по волосам, безуспешно пытаясь привести их в порядок. Чёртов Малфой. Даже когда она готова испепелить его на месте, он каким-то образом умудряется добраться до той части её, которая жаждет этого безумия. Этого противостояния. Этого огня между ними, который никогда не угасает. Сколько бы она ни злилась на Драко, где-то в глубине души уже формировалось неохотное признание — он снова выбил её из зоны комфорта, заставил взглянуть на ситуацию под другим углом. Возможно — только возможно — её законопроект действительно был слишком идеалистичным. Возможно, она действительно не учла все нюансы реальности. И это знание жгло сильнее, чем любая физическая боль. Завтра она, скорее всего, переживёт свою гордость и внимательно изучит его поправки. Переработает их, впитает суть, сделает частью своего видения. А сегодня… сегодня у неё есть ещё тринадцать минут, чтобы просто постоять под горячим душем, привести мысли в порядок и выйти к ужину как ни в чём не бывало. Потому что она не собирается давать ему дополнительную сатисфакцию. Она включила воду погорячее, позволяя струям смывать усталость дня и следы их схватки. Уже сейчас в её голове крутились идеи для следующего раунда их вечного противостояния. Потому что именно так они существовали — в постоянном столкновении, в бесконечной борьбе, где никто не побеждал окончательно, но оба становились сильнее. Их отношения не были простыми или удобными. Они были живыми. До безумия, до боли живыми. И это стоило всего.