Голод

Твоя кровь на вкус сладкая, как сахар

Ты такой хороший, ты так много плакал

Твоё тело пахнет ещё тёплым мясом

Вырву твоё сердце целиком и сразу

(Vampir, IC3PEAK)

Кровь ангелов, оказывается, похожа на клейстер, пальцы от неё неприятно слипаются, между ними натягиваются алые нити. Дина утирает кулаком нос, пачкает ею будто не своё, перекошенное от ярости лицо. О, ещё никогда она не была так... зла? Нет, не так, ещё никогда её так не искушал хруст рёбер, не приводила в восторг угасающая пульсация сжимаемого в ладони сердца; не ласкала слух волшебная мелодия рвущейся плоти и предсмертных мокрых хрипов — как из украденной ей из магазина игрушек в детстве музыкальной шкатулки. Дина хищно, по-змеиному облизывается: ангелы на вкус сладки, как любимая ею сахарная вата в луна-парке, аж язык вяжет. Сапоги хлюпают по зловонным лужам, к подошве липнут мокрые и сморщенные, похожие на страусиные, вырванные ангельские перья. Их чистота, идеальная белоснежность исчезла за толстым слоем грязи. Дина за шиворот бежевого тренча волочит за собой одну из них — она сплёвывает — гадких, слабых и трусливых воришек. Что, раз с небес спустились, якобы посланники божьи, значит, должны каждое слово их и деяние окрестить святой благодатью? Как бы ни так! Плевала она Богу в его старческую уродливую рожу, впрочем, ровно как и Дьяволу — никто не смеет красть у неё то, что принадлежит ей по крови. Метка Каина на сгибе локтя больше не нестерпимо жгла — наоборот, грела, уверяла в правоте, будто сидящий на плече демонёнок, шепчущий на ухо льстивые речи. Тёмное альтер эго Дины, живущий внутри неё демон, что так долго и тщетно искал в немощной человеческой душонке азарт от убийств, мрачное удовлетворение от вида закатывающихся под потолок глаз, добился своего. Дина чувствовала его насыщение, понимала, что скоро это бренное настрадавшееся тело больше не будет ей принадлежать: он окутал её сердце дымкой тьмы и совсем вскоре примется за разум. Он сотрёт в ней всё живое, человеческое: лишит всяких чувств, расправится с её совестью, только вот привязанность к единственному дорогому ей человеку уже течёт в её жилах, как вирус, чума, как источник её существования и причина жить. Въелось под кожу — не выскребсти. Ангелица ещё жива, однако не дёргается и не рыпается: понимает, что попытка побега от вооружённой почти-демоницы равносильна добровольному прыжку с карниза. Или, может, так раскаивается за содеянное? Дина помнит всё добро, что Кас ей сделала. Помнит, как хорошо ей было от одного осознания, что она ни разу не вспомнила Саманту за всё то время, как таскалась со своей в самом деле неземной подружкой по клубам, чтобы показать ей, каково это — быть человеком, и впервые за всю охотничью жизнь почувствовать себя им самой. Жить в моменте, оказывается, так приятно. Между собой и Другим выбирать себя. Не так ли? Правда в том, что для сестёр Винчестеров всего хорошего по отношению к ним никогда не было достаточно: стоило кому-то новому в их жизни попытаться приблизиться к чуждому им понятию "дружба", а ещё пуще, "семья", как спусковой крючок на их пушке тут же заклинивает и чудесная сказка в приятельство до гроба заканчивается сжиганием тела "друга" на поминальном костре. Будьте уверены, они не проронят ни слезинки. Так и сейчас. Кас оступилась. Да, пускай не впервые, однако все её прошлые прегрешения меркнут на фоне предательства: ангелица переступила красную линию, которую не стоило переступать. Просто-напросто выбрала не ту сторону, своих. И Дина не поинтересуется, каковы были её мотивы — благие или нет, ведь она тоже выберет своих, свою семью. Отныне они чужие друг другу. Дина не помнит почти ничего из произошедшего. Лишь искромётную потребность в мести и то, что свет в ней, с которым она приняла смерть от руки Метатрона, вдруг погас и дыра в сердце в изобилии наполнилась тьмой по самые края. Помнит воскрешение, Кроули, с злорадной улыбкой вложившего ей в руку Первый клинок. Теперь в её распоряжении могущественное оружие, способное убивать не то что оборотней и демонов, а даже ангелов. Но всё это было неважно. Испарились сомнения, вопящему голосу разума зажали пасть. Остались лишь животные инстинкты и куцые обрывки воспоминаний, сообщившие ей, что Саманта была подло выкрадена ангелами прямо у сестры из-под носа. Какая грязная игра! Дина взяла след, и все похитители поплатились за свою опрометчивость, будучи теперь зверски изувечены. Оттащив Кас подальше от изуродованных сотоварищей, погибших так жалко, даже не в битве — кровожадной резне, Дина отпустила её. Ангелица тяжёлым грузом осела на пол, посмотрела исподлобья, но беззлобно. Нежная голубизна радужек стала похожа на мутные бензиновые разводы на лужах, в которых отражалось кристально чистое небо. — На что тебе язык, если ты и с ним как немая? — пока миролюбиво поинтересовалась Дина, разминая затёкшие руки и шею. — Будь добра, сослужи службу, признайся, где вы, пернатые отродья, держите Сэм. Ты же ангелица, должна, как у вас там на небесах принято, хотеть служить людям, нести в мир любовь и добро, бла-бла-бла. Такой ведь у вас кодекс, а, Кассандра? Кас в ответ не раздумывая покачала головой и произнесла горько, ощущая боль почти физическую, пока выдавливала из себя эти слова: — Ты не человек с тех пор, как на тебя наложили каинову печать. Дина заливисто расхохоталась, разведя руками. — А кто я? Что же это, стоило тебе разглядеть моё нутро, как завяла твоя любовь, словно затоптанные первые подснежники? Дина наклонилась к ангелице, остриём клинка поддевая её подбородок. Пачкая, лишая чистоты это премиленькое ангельское личико. Да и была ли она чиста изначально, отчаявшееся, безответно влюблённое в смертную бессмертное существо? — Не бойся, успеется. Ещё не весна, побеги обязательно пробьются. Но есть вероятность, что до весеннего цветения ты просто не доживёшь, если не расскажешь мне всё, что знаешь о планах небес на мою сестру. По рассечёному тонкой полоской подбородку Кас побежала первая струйка крови. — Я обещаю тебе жизнь, любовь, секс, что ты там ещё хочешь, а ты мне взамен на это информацию. Учитывая, как вы со мной поступили, это довольно справедливо, ты так не считаешь? Кас повернула голову набок, вгляделась в раскрытые в предсмертном крике рты, лишённые языка; кровожадно порванные челюсти, из которых водопадом лилась кровь. Задержала взгляд на остекленевших навеки вечные глазах бывших сестёр и братьев. Застывшие во времени — такими они казались. Во всём их внешнем виде отпечатался пробирающий до мозга костей ужас, который не должны испытывать высшие, всесильные существа вроде ангелов. Первобытный, животный страх перед монстром. — Кем ты себя мнишь, Дина, если думаешь, что правая рука Бога могла полюбить такую, как ты? Твои грехи не отмоются даже в геенне огненной, не то что в постели со мной. Тело Дины странно, болезненно отреагировало на сказанное, будто она впервые столкнулась лицом к лицу с пониманием, что далеко не всегда её внимание ставится новыми друзьями на карту и становится жаждаемым настолько, что её боготворят и горячо, в слезах, просят любви. На её лице на мгновение отразилось сомнение, но она не растерялась и тут же взяла себя в руки, натягивая на лицо не обещающую ничего хорошего чеширскую улыбку. По спине Кас побежали мурашки, и первая ледяная капля пота скатилась по шее за ворот. — Играешь со мной? Забываешься, в твоём-то положении. Бог, твой творец и отец, отвернулся от тебя, как когда-то мой от меня. Так что если и гореть нам, то в одной луже. Дина села перед ангелицей на корточки, всматриваясь в некогда выглядящее родным лицо и заискивающе заглядывая в глаза, смотрящие на неё в ответ равнодушно. Очень смело. Но демон внутри чуял страх — эту прилипающую к коже паутину. Ядерную, как кислота, субстанцию, разъедающую оборону из стен, возведёнными Кас вокруг себя и уже успевшими пойти трещинами благодаря Дине. — Ты ошиблась, Кас, я всё ещё человек, и знаешь, почему? Если ты внимательно наблюдала историю с небес, то тебе ли не знать, что самые извращённые пытки были придуманы отнюдь не демонами, а нами, людьми. И мучившие грешников демоны тоже когда-то были людьми, отчаявшимися, потерянными душами, молящими одного — пощады, чуточку передышки и понимания к их боли. Дина тем временем перенесла клинок ангелице на щёку, ловя им градом скатывающиеся слёзы, переливающиеся в свете моргающих ламп драгоценными жемчужинами. Так тает в душе последняя надежда, когда любимые глаза цвета луговой травы наливаются чёрным и становятся совсем неузнаваемыми и чужими. — Главная боль и потеря для человека — это лишение его всех, кого он когда-либо любил. Тогда он звереет и теряет человечность. Понимаешь, к чему я клоню? Это ты сделала меня монстром, милая. И жизнь с этой мыслью будет самой нестерпимой и чудовищной пыткой для тебя. Ангелица неожиданно собрала остатки гордости и дала Дине звонкую пощёчину, цепляясь за растоптанное давно достоинство. В её представлении, может, это и выглядело как продолжение пассивной обороны, но со стороны Дины в этом жесте читались лишь покорность и тихое смирение. Без сомнений, Кас была истощена битвой, но её сил хватило бы на нечто серьёзнее, чем безмолвное согласие на то, чтобы быть безвольной грушей для битья. Дина, цокнув, потёрла раскрасневшуюся щёку, а после с омерзением на лице тряхнула рукой, будто измазалась в чём-то очень противном. Теперь каждое прикосновение ангелицы жгло сильнее клейма Каина: от отвращения или всё же от чувства вины, которое не до конца в ней было заглушено? В любом случае, сейчас она не хотела ломать голову над чем-то настолько приземлённым, что кажется чуждым после её чудесного возвращения в мир живых. — Неплохо, очень неплохо. Значит, ты ещё не с концами похоронила в себе ангельское начало. Всё такая же жестокая и нелюдимая... Мучить тебя такую будет даже приятно. А теперь ты расскажешь мне всё.

***

Саманта очнулась от режущего слух звука металла, по прутьям решётки сначала настойчиво стучали чем-то костяным, а после их, уже угрожающе, словно пилой резали. Звук приближался, становясь громче, но пришедший явно никуда не торопился. Вышагивал спокойно, дыхание ровное. От вколотого в вену препарата слух Сэм обострился, и это не делало ситуацию лучше. Потому что в разы обострилось и обоняние. Саманта стала усиленно раскачиваться на стуле, пытаясь перевернуть его. Иначе с тугим узлом на запястьях ничего не выходило. Всё внутри неё бурлило, кипело и пенилось. Демон, которого она почуяла, был всё ближе и ближе, а жажда Саманты всё сильнее и сильнее, и хотела она вовсе не глоток воды. Однако было в этой ситуации что-то странное: попытки думать и анализировать ситуацию больше не отрезвляли, а наоборот. Чем отчаяннее Саманта пыталась понять, кто теперь, если не ангелы, пришел за ней, тем чётче было осознание, что дело не столько в жажде вгрызться в демоническую плоть, сколько в отклике всего её существа на приближение родной крови. Две главные её зависимости сплелись воедино и образовали вокруг Саманты панцирь, внутри которого она обращалась только к своим потаённым желаниям и потребностям, желая поскорее их утолить. Больше ничего не имело значения. Насущный вопрос, звучащий наподобие "а как такое вообще возможно?" разбился вдребезги, как только Саманта услышала этот голос — ласковый, зовущий её, царапающий сердце тысячами острых коготков. — Я была почти уверена, что мне придётся строить из себя Индиану Джонса, вызволяя тебя, а крылатые устроили твой зад на мягкой удобной сидушке и даже не заперли на замок, — разнылась Дина, отворяя клетку. — Мне будет жаль потраченных сил, если ты не скажешь, что соскучилась по мне. Соскучилась ведь? — Дина!.. Саманта на эмоциях подалась сестре навстречу, стул покачнулся, его ножки опасно накренились, разъехались, и единственное, что спасло её от жёсткого падения, это вовремя подоспевшая на подмогу Дина. Она подхватила Саманту под мышки, прижимаясь к её плечу подбородком. — Демон совсем рядом, я чувствую его, но почему… почему он есть и его нет одновременно. Я не понимаю, что происходит… — Тиши-тише, принцесса, дракон побеждён. Ты в безопасности, — Дина похлопала сестру по спине. — Признаю, ангелы не оплошали, ты даже будучи не взаперти далеко не убежала бы, раз демоны мерещатся. Дина зашла Саманте за спину и одним взмахом клинка разрубила бечёвку на её запястьях. Освобождённая Саманта опрометчиво, не подумав о затёкших ногах, вскочила со стула и, покачнувшись, оступилась. Под её сапогом хрустнуло стекло. — Это ещё что, шприцы? Тебе что-то кололи? Дина обеспокоенно взяла руки сестры в свои и принялась осматривать их на предмет синяков. Саманта отшатнулась, шипя сквозь зубы, когда Дина небрежно надавила на стёртую верёвками до мяса кожу. Больно почему-то было не только поэтому. — Ха-ах, сто очков Гриффиндору за находчивость. Дина не унималась: спустила с плеч рубашку и с треском оторвала от уже непригодной для носки одежды пару лоскутов, чтобы перевязать ими сестре запястья. — Что это было, знаешь? Транквилизаторы? — ЛСД. — Что? Но заче-.. Саманта неожиданно закашлялась, захрипела, чувствуя, как голова наливается свинцом, и с жуткими стонами согнулась пополам. Из носа фонтаном хлынула кровь, заливая кафель. Становилось всё паршивее. — Не припомню, чтобы от ЛСД были такие побочки! — Дина обхватила сестру поперёк талии. Саманта зажмурилась и зажала себе голову ладонями, ощущая под ними пульсацию висков. Внутри что-то тикало, било в набат, будто встроенная в голову бомба замедленного действия, готовая рвануть в любой момент и размазать её мозги по стенам. — Руки... убери от меня руки. — Мне казалось, мы уже прошли этот этап и перестали строить из себя недотрог, когда одной из нас нужна помощь, не забыла ещё? — Дина, прекрати упираться и делай, что я скажу! — рявкнула Саманта, пряча под ладонями остервенелые от боли и страха глаза. Диалог на повышенных тонах подействовал на Дину отрезвляюще, и она, не прекратив, впрочем, перечить, подняла руки кверху, отступая. — Хорошо, вот я стою здесь, а дальше что — снова скажешь оставить тебя одну и убираться прочь? Погляди на себя, ты как ребёнок! Саманта поднимает на сестру взгляд из-под опущенных, подрагивающих от рези в глазах ресниц. Силуэт Дины темнеет и смазывается, как чернила растекаются на промокашке; обретает незнакомые Саманте черты, и только алые разветвления вен на её поднятых над головой руках мерцают так ярко, что слепят: текущая по ним кровь похожа на плывущие по небу мириады звёзд, притяжение которых невозможно перебороть. Хочется дотянуться до них, разодрать ногтями кожу, лишь бы прикоснуться к их свету, ощутить тепло и заполнить им зияющую, чернющую пустоту в груди. Зажечь потухшую внутри спичку ещё раз. Саманте холодно, до мороза по коже, её мучит жажда. Она трясёт головой, и смазанные черты лица сестры обретают чёткость. Злоба внутри растёт пропорционально желанию впиться Дине в шею. — А ты мне тогда кто, сиделка? Няня, может? — Саманта надрывается, кричит истошно. Дина ощущает грубый толчок в грудь, затем ещё один, в который вложена уже вся сила. Не удерживает равновесие и падает, приземляясь аккурат на мягкое место. — Если уж собралась всю жизнь строить из себя заботливую мамашу, то, будь добра, возьми на заметку, что из тебя она такая же никудышная, как из Джона отец. Я монстр, ты сама сказала! Монстр, которого нужно выловить и посадить уже в свою клетку! Рукоятка клинка натирает Дине ладонь, и она перехватывает её покрепче, пока отползает назад и вжимается спиной в стену. Глядит на сестру волком, будто не узнаёт. — Что с тобой, Сэмми? Почему ты так смотришь? Саманта опускается на колени, к упавшим на лицо промокшим волнистым прядям липнет кровь, и она вдыхает её запах полной грудью, чувствуя едкий металл на языке. Всё же Дина ощущается совсем иначе: её пульсирующая в жилах кровь обдаёт Саманту жаром даже на расстоянии вытянутой руки, теперь она кажется единственной на свете способной утолить мучившую её месяцами жажду, наполнить её до краёв и воскресить в ней желание жить. Ещё день назад этого чувства и в помине не было, что же изменилось? Почему Дина вдруг стала такой? Саманта не понимает. — Я чувствую в тебе демоническое присутствие, что-то поменялось, и это сводит с ума. Сёстры пересекаются взглядами, и Дина замечает в потемневших глазах Саманты голод. Желание поглотить её, выпить, осушить целиком, сделать своей частью — такой же неотъемлемой, как сердце или лёгкие. Осознание волной эмоций накрывает Дину: восторг кружит голову, живот сводит от предвкушения, когда острые зубки сестры сомкнутся на её запястье и вкусят запретный плод. Раньше она бы такого не ощутила, демон в ней открыл новый спектр чувств. Избавил от оков сложившейся в веках морали. — Хочешь, чтобы я дала тебе желаемое. Хочешь, так ведь? Я — это то, что тебе нужно? Не любовь ей нужна, родительская или сестринская, а потакание зависимости, с которой она боролась так долго, но безрезультатно. Все её усилия, контроль сестры и Бобби… Всё насмарку, стоило Дине измениться. Сестра всегда была её слабым местом — самым извращённым желанием. Это глубже, чем желание демонической крови. Это возможность слияния с любимым ею человеком, зависимость с самого детства. Дина подносит остриё к ладони, делает надрез, и Саманта мгновенно реагирует, меняясь в лице. Не будь она под наркотиками, возможно, здравый смысл взял бы верх над инстинктами, но не сейчас, когда она добирается до Дины ползком, на четвереньках, и почти забирается ей на колени. Просит, умоляет, требует. Дина улыбается, так приторно сладко, что сахар на зубах скрипит. Протягивает сестре ладонь. — Как думаешь, Сэмми, я всё ещё никудышная? Саманта не отвечает, не высказывает благодарностей, вместо этого вгрызается в кровоточащую ладонь, лижет и лакает, глотает и кусает. Это не просто питание, как хищника, что рвёт на части плоть добычи, это целенаправленное доведение себя до экстаза. Кровь окрашивает её губы в цвет вишни, липнет к нёбу, стенкам горла, согревает грудь и рёбра, сладостно растекаясь по всему телу. Дина смеётся, играется с ней: резко отнимает руку и поднимает над макушкой Саманты, на что она вынужденно задирает голову и с закрытыми глазами, как слепой котёнок, тычется в ладонь, ловя языком густые капли. Эти игры превращаются в безумие. Саманта судорожно вздыхает, закатывая глаза от наслаждения, и видно только белизну белков. Кровь стекает по подбородку, образует озерцо в ярёмной ямке. Но чувство насыщения всё не приходит. С каждым новым глотком ей хочется всё больше и больше. Кровь Дины на вкус сладкая, как карамелизированные яблоки. Дина обхватывает ладонями лицо Саманты, нежными поглаживаниями размазывая кровь по щекам. Сестра неотрывно смотрит на неё в ответ, но в её взгляде уже нет прежней осознанности, теперь в ней действительно больше чудовищного, чем человеческого. Дина кожей чувствует, что её время на исходе, вскоре от неё останется только пустая бездушная оболочка, которой завладеет демон. То, что она сейчас делает, — это последнее, что она может безвозмездно отдать сестре, пока её желания и поступки принадлежат ей и никому больше. Это прощание, последние слова. Сестра — свет для её тьмы, как и Дина необходимая тьма, в которой нуждается Саманта. Тьма, ставшая единственным её светилом. В голове пчёлами роились мысли, и одна из них была громче остальных: если Саманта нужна ангелам для того, чтобы вышколить из неё идеальное вместилище для архангела Михаила, раз Дина воспротивилась божьему замыслу, то теперь все их грандиозные планы — лишь детский лепет. Выпив её кровь, впитав энергию дининой печати Каина, Саманта месяцами сможет давать им отпор. Она станет сильнее, чем никогда раньше. Лишившись ахиллесовой пяты в лице Дины, она больше не будет зависимой от крови демонов болезненной и слабой духом и телом девчушкой, теперь она должна будет стать, как и планировал Азазель, истинной королевой ада, а покорённая Динмоница её верной рыцаркой. Не думая больше ни о чём, кроме Саманты, Дина делает второй надрез, совсем небольшой, не смертельный, чуть выше ключицы, но этого оказывается достаточно, чтобы сестра приникла к новой царапине губами. Перед глазами плыло, Дина прятала лицо сестры в сгибе своей шеи, пропуская пальцы через струящиеся по плечам русые её локоны. Жаркое дыхание опалило кожу, мурашило. Руки Саманты, по локоть в крови, перемещались по всему её телу и сжимали, не желая отпускать Дину до последнего. Как клыки львицы на горле газели. Пока из неё медленно утекала жизнь, Дина замком сцепила руки на спине Саманты и поверх сестринского плеча высмотрела невесть откуда взявшийся плохо различимый, смазанный, но до боли знакомый силуэт у противоположного края клетки. Джон прислонился к стене плечом, потирая щетину. На его лице не было даже намёка на отеческую нежность, но не было и серой палитры разочарования в не оправдавшем ожидания ребёнке, которую Дина видела за всю свою, пожалуй, недолгую жизнь намного чаще. Безэмоциональная маска кабуки и только. Дина уже усекла, что смерть — мстительная стерва, она помнит обиды, поэтому даже в галлюцинациях отец не сжалится над дочуркой. Заслужила ли она такое отношение к себе? Дина дала обещание сберечь сестру ценой собственной жизни и сдержала его, разве это не повод для гордости? Голос в голове. “В нашей семье нет слова “любовь”, есть долг. Ты должна была оберегать Саманту всю её жизнь, а теперь сдаёшься так просто? Мне гордиться тобой за паршивое исполнение долга, Дина? Этому я тебя учил?” Тело Дины обмякло в руках сестры: она хотела бы отправиться на заслуженный отдых, но у демона на неё оказались другие планы. Силуэт Джона растаял, и на его месте тут же возник другой, слепивший глаза белизной крыльев. Кассандра сделала шаг навстречу Дине. О, эти вечно грустные голубые глаза, в них плещется море печали, но никогда — ненависти. Она во всём оказалась права: Дина больше не человек, раз не готова не то что прощать, а даже слушать. “Разве так поступают с семьёй, Дина? С теми, кто любит тебя?” С каких слов Дине начать молитву, как воззвать к этой доброй, всепрощающей небожительнице, как попросить у неё прощения, чтобы она услышала её и простила? Нет, Дина не станет молиться, потому что знает, что Кас и вправду услышит, явится по первому зову. Она не готова увидеть разочарование в её взгляде, это гораздо хуже смерти. Силуэт тем временем сделал ещё шаг и принял облик демона уже с наружностью Дины, только светло-зелёные глаза черны, будто выгоревшая трава. Нет, это не был просто демон. Это была она сама. Дина с её тёмным альтер эго уже встречались однажды. И именно Её пробудила метка Каина. И снова этот голос, упрямый, ломающий наледь, под которой притаились самые сильные её страхи, годами жаждущие обрести свободу. Теперь он звучит иначе, реальнее: как ехидный, ядовитый шёпот у уха. “Похвально, что ты до сих пор сражаешься за них, — тень сжимает горло до хрипоты, дышит зловонно, пахнет кисло и гадко, смертью. Нет, это не она, всего лишь Саманта, делающая очередной жадный глоток. — Только вот жаль, что ты нуждаешься в семье, но семья не нуждается в тебе”. Дина широко распахивает глаза, страх пыльцой оседает на коже, чешется и колется, а её же мысли режут — режут хуже ножей. Она зовёт сестру, вновь и вновь, рвёт голосовые связки, отталкивает её от себя руками и ногами, но та не слышит, слишком поглощена своей новой прикормкой. Больно, ей больно. Она, как фарфоровая кукла, которая недостаточно красива даже для того, чтобы стоять на полке, потому что разбита. Не склеить. Демон же стоит и наблюдает, он страж и надзиратель, ждёт, когда сознание Дины затрещит по швам и померкнет, чтобы наконец полностью завладеть изначально принадлежащим ему телом. Дина моргает, чувствуя титановую тяжесть век, и в объятиях Саманты просыпается Она.