Клубника и банан.

      Уютный зал кафе всегда может послужить отличным местом для дружеских или недружеских встреч со своими красными диванами с мягкой обивкой и скидками от официанта за милые глазки. Если честно, Стэн не хотел сюда идти: он желал сегодня вечером остаться дома, пригласить к себе, например, Кенни и порубиться со своим лучшим другом в приставку. Однако Марш всё же пошёл, потому что мама сказала: «Невежливо отказываться: Кайл тебя пригласила». Если бы он противостоял собственной матери на этот счёт, то всё вылилось бы в какое-то дерьмо, поэтому Стэн уже больше не пытается доказать всем вокруг, что он с Кайл просто дружит и, вообще-то, Кайл уже не одинока; Кайл его прибьёт беспощадно, стоит ему кому-то проговориться о них.       Марш заказал себе молочно-шоколадный коктейль, и его готовили уже… минут десять? Парень фырчит, когда поглядывает на плакат «Быстро и вкусно!» возле кассовых аппаратов. Он готовил себе коктейль несколько раз, когда был ребёнком, и у него не уходило больше пяти минут, а потом у него развивалась ангина, и Шерон прятала от него мороженое. Это несправедливо.       — Лебеди тупые, — говорит Эрика, дует губами и хлопает раздутым до максимума тонким шариком жвачки с клубничным экстрактом; говорит ни с того ни сего — просто так. Ей захотелось — она и сказала.       — Это ты тупая, а не лебеди. — А вот и делегат быстрого реагирования: всегда недовольная Кайл Брофловски с прикрытой под клетчатой тёмно-зелёной юбкой до колен самой лучшей жопой на факультете и отвратительным профилем. — Не смей придираться к лебедям.       — Не смей придираться к лебедям, — передразнивает её Картман намеренно высоким голосочком, а потом бессовестно хихикает. — Это как с дельфинами: если они такие умные, то хрена ли они живут в ледяных иглу?       — Ни дельфины, ни лебеди не живут в иглу!       — Да мне похуй!       — Ты тупица!       Она в ответ сдвигает тёмные, чуть подведённые карандашом брови, стреляет убийственным взглядом и высовывает свой маленький розовый язычок — впрочем, как и всегда.       Эрика Картман превалирует над остальными, имея предрасположенность стабильно выводить из себя Кайл и подначивать ту оказаться в каком-нибудь несуразном казусе — таковы вспыльчивые, мнительные и эгоистичные сутяги. Картман не только выходит сухой из воды, но и искусно юлит от всякого возмездия. Она всегда строит из себя жертву, порождает за собой теснённое чувство вины и остаётся невредимой.       У Эрики выраженные симптомы дискалькулии, она до сих пор считает на пальцах и ведёт отсчёт в своей голове до дня рождения Брофловски и первого сентября ежегодно. Картман держит при себе распечатанный план блицкрига и собственные стратагемы.       От неё у Кайл фосфен и мидриаз в глазах, язык саднит от бесчисленных указаний на неправоту и излишнюю грубость, а пихору прогрызла обжорливая моль; от неё у Кайл остатки клеящего средства от самоклеящихся стикеров с оскорблениями на белоснежных идеально чистых и идеально выглаженных блузках позади и сладкий привкус клубники на губах от непродолжительных головокружительных поцелуев.       Картман улюлюкает перед Стотч псевдосентенциями, а перед Кайл распинается об идиотизме кого угодно: то дельфины, то лебеди, то Хиллари Клинтон, то Марджорин — все тупые; она одна — непризнанный гений, сторонница цинизма, повёрнутых идеологий и движения «Ку-клус-клана».       Эрика не может чувствовать стыд: это чувство отсутствует у неё подавно. Девушка не стыдится ни собственного сквернословия, ни короткой юбчонки и ни того, что пялится на обтянутую тканью задницу Брофловски при любом удобном случае, да ежели кто-то осмелится на это указать — затем указывать будет дрожащим пальцем на торговые лавки, сидя в инвалидном кресле.       — Лебеди, может, и не дельфины, но они — символы искренней любви, — скучающе подаёт Марш, сидящий визави от этих двоих к своему превеликому счастью.       — Именно поэтому они тупые! Ну кто будет убиваться по одной любви всю жизнь?! Только идиоты!       Стэн в ответ тяжело вздыхает, впадая в прострацию без надежд выбраться оттуда.       — То есть, твоя клятва в вечной любви порочна? — усмехается Кайл и подпирает свою голову ладонью.       — Нет, но я не собираюсь бросаться с утёса, когда ты умрёшь, — гласит Эрика Картман и копирует действия еврейки либо неосознанно, либо чтобы позлить. — Ты, конечно, одна такая, рыжая жидовка, свалилась мне на голову…       — А ты одна такая — припизднутая.       Между Эрикой и Кайл никогда чистой любви не было. Никаких милых прозвищ и улюлюканий, выжженные клеймом «жидовка» и «толстушка» токмо; никакого досконального взаимопонимания, сотни непрочитанных сообщений и десяток нарочно пропущенных звонков токмо.       — Так себе у нас вкус, да?       — И не говори.       — Ты сегодня приедешь? — Картман спрашивает тихо и с толикой чего-то непривычного, будто надеется на положительный ответ.       Кайл отвечает:       — Нет.       — Значит, приедет кто-то другой, — равнодушно отмахивается Эрика, но в её взгляде мелькает что-то болезненно-грустное, и Стэн это улавливает.       А Кайл нет: Кайл всё равно, она потягивает свой клубничный коктейль, который принесли, кстати, в первую очередь, из трубочки и лениво оглядывает зал.       — Почему не приедешь?       — Я буду занята.       — Чем?       Брофловски высовывает трубочку из своего рта, смиряет Картман нечитаемым для Стэна и не холёным взглядом да не удосуживается ответить, отворачиваясь к окну. У Кайл утончённый профиль, будто высеченный остриём молоточка из драгоценного камня в сотню карат, прекрасные изгибы — идеальный кандидат в центр паноптикума. Ну, Стэн бы ей сказал именно так, а то слушать «хватит носить сатанинскую звезду на шее» от Эрики и поправлять ту, что звезда Давида никак не относится к Сатане — наверное, муторно. А так Стэн не знает: девочки — это девочки; они сначала грызутся бесконечно, плюются своей ненавистью в друг друга, как ядовитые кобры, а потом ты случайно обнаруживаешь их целующимися…       По крайней мере, Марш теперь знает, почему его лучшая подруга любит вкус клубничной жвачки и почему Эрика Картман не такая уж сука.       — Стэнли, ты выглядишь как педик несчастный, — посмеивается Эрика.       Нет, Эрика Картман по-прежнему сука.       — Заткнись, — он слабо парирует. — Мой ёбаный коктейль готовят уже минут пятнадцать.       — Ох уж это горе пидрил! — воодушевлённо произносит Картман, мечтательно выдыхает и пьёт свой коктейль. Банановый. Сочетание клубники и банана так-то неплохое.       — Да кто бы говорил, — цедит сквозь зубы парень. — Сама чуть ли нюни не распускаешь!       — Не-не-не, я натура романтичная, люблю порыдать над романами и поржать над ужастиками, а ты просто педик, Стэн. В этом есть некоторая грань, понимаешь?       — Не понимаю.       — Потому что ты тупой! Сраный тупой хиппи!       — Я не сраный тупой хиппи!       — А завтра? — Картман вновь приковывается к Брофловски. — Завтра приедешь?       — Да, завтра приеду, — отвечает Кайл ровным тоном.       Эрика продвигается к ней и нежно шепчет:       — Я буду тебя ждать.       Кайл закатывает глаза, улыбаясь. И всё же Стэн их не понимает не потому, что он тупой, а потому, что некоторым вещам нет никакого разумного объяснения. Вот, к примеру, как они обе могут любить друг друга — необъяснимо, а вот почему коктейль не принесли спустя минут двадцать после заказа — загадка для великих философов, вроде Конфуция.