Бестелесно-свободный

             Всё долгое-долгое лето перед шестым курсом Гарри знает — Сириус не вернётся.       Как догоревшая спичка не даст больше огня, как у иссохшего ручья невозможно выпросить воды, — так и крёстный её не спустится больше со ступеней дома номер двенадцать на площади Гриммо, не засмеётся лающе-весело, не споёт рождественскую колядку во всё горло, по комнате кружа её, Гарри, закостенело-негибкую от смущения, за талию крепко удерживая.       С этим невозможно смириться, к этому невозможно привыкнуть, но после утомительно-болезненного разговора с сэром Николосом и разбитого вдребезги зеркала, после отчаянных криков на притихшего, от вины серого Дамблдора и ещё более отчаянных слёз в плечо Римуса, за вечер словно на пять лет постаревшего; после сочувственных взглядов Тонкс и Грюма, который Гарри грубой рукой по плечу потрепал, после долгого разговора с Гермионой и Роном; после письма на восемь пергаментов в пустоту, — со словами смелыми и громкими, теми, что сказать вслух нельзя было, — в камине позже сожжённого, — вообще-то она думала свернуть его в трубочку и забросить за Арку, но вернуться в Министерство не смогла, — Гарри удалось это осознать в полной мере.       А теперь вот — двери Хогвартса открываются в очередной раз и её тут же под локоть длиннопалой ладонью ловит Дамблдор, шепчет быстро что-то о вторых шансах и неоконченных делах, — знаешь ведь, Гарри, как бывает, бывает и такое, знаешь ли, — и прямо перед началом пиршества отпускает её в гостиную Гриффиндора, а там — он: жемчужно-сизый, полупрозрачный, как и представлялся, но он не улыбается, смотрит напряжённо и её ждёт, — позже окажется, что уже третий месяц, и с места не сходит, тяжело буравит взглядом дверь, — а когда поднимается к ней, одеревеневшей от недоверия, хрустально-хрупкой от надежды, то привычным, а ныне бесполезным, жестом распахивает руки для объятий.       Ничего удивительного нет в том, что он именно здесь — Хогвартс всегда был его единственным домом, а особняк Блэков так им и не стал.       А Гарри кажется, что в груди у неё лопается осколок льда — рассыпается в пыль, в сияющее крошево, дышать мешает: его волосы — те же мягкие волны по плечам; глаза — та же тёмная глубина тоскливого веселья, только всё бестелесное, дымчатое и зыбкое, как туман, — Гарри не может даже прикоснуться, пальцы проходят насквозь, холодеют заиндевело, а Сириус, неощутимо-призрачный, наконец-то размыкает губы и шепчет ей на ухо тенью тепла:       — Неужели думала, что совсем уйду?       И мурашками шея откликается так же, как когда они поздно ночью в гостиной его дома сидели, близко-близко, истосковавшиеся, руки и ноги сплавив накрепко, узлом таким, какой не перерубить, и смотрели старые колдографии, а потом говорили долго-долго и тихо-тихо, губами почти соприкасаясь, и так же засыпали, вместе: Гарри — семьи лишённая и в нём единственном её нашедшая; и Сириус — пыль да незаживающие раны одиночества, без вины виноватый.       Дело всё в том, что его стремление обрести покой несоразмерно уступало его желанию быть рядом с Гарри.       И из него, — столько лет в Азкабане ожидающего не свободы даже, а правды хотя бы, пленённого в ненавистном доме, в цепи бездействия закованного, — из него получается потрясающий школьный дух: Сириус умудряется подружиться одновременно и с Пивзом и с сэром Николасом, — тот позже перед Гарри просит прощения за недоверие, — и по ночам Блэк обходными путями выводит заплутавших студентов, зная все секреты Хогвартса и без карты, не давая им пересечься с чрезмерно бдительным Филчем, а в особенно хулиганистом настроении, и не без помощи всё того же полтергейста, — Сириус портит ингредиенты у Снейпа, — незначительное что-то, этакая мелкая пакость, душу отвести, чтобы Нюниус о Бродяге не забывал, — и после этого по коридорам долго звучит его узнаваемо-лающий смех.       Но главное — Сириус с Гарри рядом и день и ночь, не бесплотный отголосок на коротких записках, не пепельно-огненный силуэт в углях камина, не редкий собеседник в тёмном доме номер двенадцать на площади Гриммо, а тот, кто ощущается по-настоящему целостным и близким, — сейчас, когда его не могут достать кандалы несправедливо осуждённого, он действительно жив; пусть и в посмертии своём.       Сириус с Гарри за одним столом, весь сам — точно алое золото от цвета гербов и пламени свечей; он с ней в гостиной Гриффиндора — словно и никуда не уходил на много лет; и в комнате её, за плотным пологом и парочкой заклинаний, снова в разговорах и уютном молчании, когда Сириус в анимагической форме у её ног делает вид, что дремлет, а Гарри делает вид, что чувствует тепло его — это меньше, чем он мог бы ей дать, но это всё же намного больше того, что он давал ей когда-то.       А после выпуска Гарри обязательно обсудит своё назначение в преподавательский состав Хогвартса.