Осевшее пеплом

      

«Я от тебя не спрячусь

Ты глубоко во мне

Кажется, накосячил...»

             Восстание на Сенатской площади. Один из кровавых дней Российской империи. Сутки, когда Император поистине взошел на престол, заставив склонить буйные головы его подданных. Романов лично присутствовал при подавлении, отдавал приказы, был на своем законном месте. Бенкендорф только в тот момент приметил, насколько царь не хочет пустой крови, насколько сам бережет тех, кто готов лишить его жизни, не моргнув и глазом. Графа обуял благоговейный трепет, когда сотни людей, падая на колени, вымаливали прощение, ползая в ногах государя. Николай стал во главе всего, требуя беспрекословного подчинения и покаяния.       Тот кровавый день растянулся на долгие месяцы. Месяцы, которые правитель провел в бессонных ночах, в постоянных допросах бунтовщиков и в нескончаемых бумагах. Романов чуть ли не лично возглавил Главный трибунал, несмотря на официальную должность председателя Татищева, стремясь побороть то, что угрожает Державе. И у молодого императора получается всё, к чему бы тот ни притронулся, да только цена тому — собственное здоровье.              Ночь заползает в каждый угол просторного кабинета. Вновь показания Рылеева, где черным по белому написано о том, что Кондратий Федорович ни сном, ни духом о восстании. Монаршая ладонь сильнее листы плотные сжимает, непреднамеренно повреждая бумагу. Концентрированная злоба по венам распространяется, сильнее туманя разум. Или, может, это усталость так пытается завладеть телом? Усталость от бессонных ночей, от допросов, от криков и лжи? Очная ставка, которая вновь завершилась противоречивыми показаниями, ложится поверх других рукописей. Стопка бумаг откладывается на край стола.        Из глубин длинного коридора раздаются шаги, четко выверенные, поставленные не одним годом армейской службы. В дверь раздается мерный стук, и под приглушённое «войдите» деревянные ставни распахиваются, являя ночного гостя. Николай голову поднимает, собираясь обругать нерадивого путника, решившего потревожить государя в столь поздний час, но тут же смолкает, пробегаясь глазами по до боли знакомому силуэту: такой же уставший граф, все также ровно держащий осанку, останавливается приблизительно на расстоянии метра.       — Ваше Вели… — Романов руку вскидывает, прерывая поток чужих слов.       — Мы одни, ни к чему эти звания, — государь улыбается вымученно: он поистине рад видеть Бенкендорфа. В любом из своих состояний. Лишь глава жандермии способен утихомирить разбушевавшихся мысли и чувства. Заставить сгореть все цветки георгинов, рвущие лёгкие, и осесть их бутоны сизым пеплом. Но поныне поистине монарх желает лишь одного: уснуть беспробудным сном.       — Николай Павлович, — мужчина голову склоняет, пока по губам его бежит так несвойственная графу полуулыбка.       Государь изнуренно голову на стул высокий откидывает, в потолок смотрит, пытаясь осознать: сон сейчас или явь. Белки глаз медленно скрываются за пушистыми ресницами.       — Вам пора бы отдохнуть. Декабристы за несколько часов точно никуда не денутся. Я за этим лично прослежу, — голос становится ближе, к концу фразы звуча совсем над ухом. Романов веки тяжёлые старательно разлепляет и смотрит в глаза напротив: два бездонных омута тут же околдовывают, утягивая на самое дно. Романов до сих пор не может поверить, что Бенкендорф способен смотреть на него так: с обожанием и трепетом, с немым покаянием и живым азартом. Сейчас в глубине чужих зрачков теплится усталость, переплетенная с безмерной любовью. Николай улыбается. Наверное, впервые за несколько недель он чувствует себя живым человеком, а не Царем, на чьих плечах лежит судьба целой Империи.       — Пойдёмте, Ваше Величество, — мужчина руку тянет, грациозно преклоняясь перед государем. Николай глаза закатывает на внеочередное официозной обращение, но понимает: Александр просто забавляется. И самодержец ему это позволяет. Он готов главе жандермии позволить всё: все мимолетные прикосновения, незаметные взгляды, брошенные украдкой, улыбки, словно раскаты молний, видимые лишь мгновение. Готов отдать всё внимание лишь ему одному, лишая данного светлого действа свою жену и детей. Положить государство лишь к его ногам, поднести на блюдечке с голубой каёмочкой, но вслух Николай об этом никогда не признается, да и не требуется энного: Бенкендорф и так прекрасно видит и чувствует особое отношение к себе. Романов руку свою в чужую вкладывает и тут же оказывается поднятым из-за рабочего стола. Его, Императора Всероссийского, как маленького мальчика, ведут за руку к собственным покоям, будто он и сам дороги не помнит. Пара минует стражу, которой строго-настрого приказано молчать. Лучшие люди, отобранные лично графом, готовы унести в могилу любую тайну, что покоится в глубинах дворца.       Оба переступают порог, оба тянутся друг к другу, оба с тела другого мундир стягивают, пока языки их борются за мнимую власть. Наверное, это единственная война, в которой генерал-адъютант готов проиграть. Романов мычит ликующе, сильнее в губы вжимается, полностью перехватывая инициативу на себя. Даже сейчас Николай — властитель, желающий всё держать под своим контролем.       — Саша, останься со мной, — запыхавшись, просит монарх, проводя ладонью по пепельным волосам. Названный прикосновению лёгкому поддается, тут же следуя за правящей рукой, но быстро осекается, находя чужой усталый взгляд:       — Как прикажешь, mein Souverän.       Романов одежды верхние с тела скидывает, смотря как это же самое действие выполняет и подчинённый. Александр на постель накрахмаленную ложится, руки на груди складывает, наблюдая, как царь в одном исподнем остаётся, как на кровать деликатно опускается, тут же оказываясь в кольце рук. Николай чувствует, как к волосам его нежным поцелуем прикасаются, ощущает биение сердца под рукой, а затем проваливается в долгожданный безмятежный сон.       — Gute Nacht, mein Herrscher, — раздается тихим шепотом над златой головой.       

***

      То, что Пушкин будоражил общество своими стихотворениями, для Александра Христофоровича новостью не являлось. Но когда этот напыщенный лирик сумел договориться с Жуковским и уже тот пришел замаливать грешки поэтического дарования, вот тут-то стойкая армейская выдержка и начала трещать по швам. Поэт бедокурил, окружающие прикрывали, и не было спасу от этой напасти. А затем Михайловская ссылка писателя, длинною в два относительно спокойных года.              Всё это время отношения между императором и его подчиненным крепли, обрастали взаимным доверием, уважением. Бенкендорф получил право спокойно посещать покои монарха в любое время под предлогом дел государственной важности. Николай же самозабвенно вечерами отвлекал генерал-адъютанта от его прямых обязанностей, абсолютно не чувствуя вины за собой.              Очередной темный петербургский вечер. Глава жандармов ступает по длинным коридорам, пронизывающим здание Зимнего дворца вдоль и поперек. Июль выдался на редкость жарким, из-за чего Александр Христофорович идет по дощатому полу лишь в легкой рубахе, лишенный своего привычного кителя. В руках доклад об иностранцах, для отвода глаз, не более. Звонкий шаг ударяется о побеленные стены, а затем стихает перед одной, самой главной, из многочисленных резных дверей.       Бенкендорф стучит дважды. Знает: лишь по характерному прикосновению к дереву Романов узнает его. Из-за преграды слышится приглушённое «входи» и граф, не желая больше ждать, переступает порог.       — Александр, рад видеть, присаживайтесь, — Николай улыбается тепло и ласково. Рукой на стул указывает и вновь опускает взгляд на внеочередные документы: — С чем ко мне пожаловали? — государь, оторвавшись на миг от рукописей, внимательно осматривает ночного гостя.       — Николай Павлович, доклад о присутствующих в пределах Державы иностранцах, — на стол опускается стопка бумаг, которую тут же царская рука отодвигает в сторону. Глава жандармов хмурится, ожидая, что монарх всё-таки взглянет на документы, но этого не происходит. Взамен проверки рукописей царская рука оглаживает ладонь Бенкендорфа: проводит от запястья к кончикам пальцев, переплетая фаланги.       — Вы же не за этим пришли, Sacha…       Собственное имя слышится чуждо с николаевских губ, до сих пор инородно, но так привольно. Кажется, шеф жандермии теряет весь обширный словарный запас, который копил годами. Пред правителем всегда так: трепетно, вожделенно, пылко. Цветы, что распускаются под ночь, вновь сворачивают свои бутоны, находясь возле личного Солнца Александра.       — Я пришел увидеть Вас, — честное признание слетает с уст раньше, чем Бенкендорф успевает его обдумать. Романов вновь улыбается, поднимаясь из-за своего рабочего места. Тепло руки исчезает всего на миг, чтобы возникнуть на шее, перетечь на ключицы, не скрытые кителем. Николай изучает тело, которое узрел и познал уже с десяток раз. Но каждое касание отдается в душе будто впервой. Каждый выдох в висок ощущается Александром как выстрел, а губы на открытой коже — как гильотина, отделяющая центр осознания мира от крепких плеч. По открытым участкам тела расцветают яркие засосы, которые к утру распустятся кровавыми георгинами.       Спасением становится царское ложе, так удобно расположенное за резной дверью. Оба от ботинок избавляются, оставляя валяться где-то в кабинете государя. Николай за собой тянет, вновь овладевая губами графа. Позволяет себя обнять, с тела осточертевший китель стянуть, поднять за ягодицы, заставляя обвить ногами крепкую фигуру графа. На кровать падают каким-то переплетённым клубком, в губы едва-едва друг другу попадая. Романов смеётся, придавливая мужчину собственный весом, на бедра чужие оседает, дразнит откровенно и совсем не боится последствий.       — Darf ich? — Николаю достаточно хорошо знаком немецкий язык, но то, как на нем говорил подчинённый, всегда заставляло монарха терять самообладание, которое было выстроено кропотливым трудом. Он больше по интонации, нежели разумом понимает, что у него просят. Государь кивает, тут же оказываясь подмятым под Бенкендорфа. Монарх на губах язык чужой чувствует, осознает, насколько нужен Александру. Тот руками по телу благоговейно водит, будто и не правитель перед ним, а хрупкая девица.       — Отставить, Александр Христофорович, — команда звучит резко, и генерал-адъютант подчиняется беспрекословно: он ладони с тела убирает, отстраняется, смотря опасливо на монарха. Николай одеяло за край тянет и под недоумевающий взгляд карих глаз укрывается им до макушки.       — Ваше Величество… — несмело начинает граф, совсем потерявший суть творящегося вокруг него. Возбуждение испаряется из тела, покидая после себя лишь тревогу.       — Тушите свечи и ложитесь рядом, — перебивая подчинённого, вновь отдает приказ Романов. Александр кивает, с постели поднимается, ступая к ближайшему шифоньеру. Несколько выдохов и комната погружается в полную тьму.       Николай сильнее плечи укрывает лёгким одеялом и, не оборачивась, прожигает взглядом противоположную стену. Бенкендорф за спину укладывается, рукой талию чужую опоясывает, прижимая ближе к себе без какого либо сопротивления, и все также не понимает резкую смену настроения Императора.       — Николай Павлович, — по имени настороженно зовёт, стараясь не рушить хрупкую грань спокойствия.       — Хочешь спросить о моем поступке, — не вопрос, утверждение.       Монарх чувствует, как за спиной его, затаив дыхание, кивает мужчина и придвигается чуть ближе:       — Мне важно знать, насколько твоя вера прочна. В меня, в Державу. Насколько я могу положится на тебя, — весь детский азарт, минутой ранее бурливший под кожей, улетучивается, и вот перед Александром вновь тот Правитель, который смог подавить восстание. Тот Император, которому граф присягнул на верность, склонив голову и вверив сердце.       Бенкендорф на руку опирается, возвышаясь над Государем. Наклоняется чуть ниже, опаляя открытую кожу теплым дыханием. Романов через плечо озирается, внимательно глядя в глаза главы жандармов.       — Я буду верен Вам всегда, Mon Empereur.       Николай ничего не отвечает. Он голову на крепкое плечо откидывает, ощущая опору, которая всегда была и будет рядом, сильнее прижимается к чужому телу, чувствует на собственных плечах россыпь поцелуев. Сейчас нет Императора Всероссийского — человека, на котором держится Государство, сейчас есть Коля, в груди которого георгины, не доставляя боли, венчают сердце.       

***

      Следующая встреча с поэтом настигает графа в Чудовом монастыре. Теперь он в новом статусе, с новой должностью и рабочим местом: намного ближе к царю. Поныне Александр Христофорович волен оставлять цветки хризантем и письма на рабочем столе монарха, не боясь раскрытия. Сменные караульные, которых проверяет лично Бенкендорф, или не догадываются о похождениях одного из начальников, или молчат, что в любом случае хорошо для влюбленного графа. Сейчас же генерал-адъютант находится подле государя, рассматривая только прибывшего в столицу пиита.       — Переехали в новый кабинет? — Пушкин, как всегда, остёр на язык, вновь зубоскалит, не боясь ни чинов, ни званий.       — Обращайтесь соответствующе, — первородный гнев вскипает под кожей, но любимый человек рядом, который явно благосклонно расположен к лирику, заставляет поумерить пыл. Если бы не Романов…       Николай улыбается, а у Бенкендорфа скулы сводит. Настолько приветливо для того, кто сеет смуту в души граждан, и настолько буднично тому, кто готов свою душу заложить, не думая ни секунды.       Глава жандермии пересекает корт, а ракетка ложится в руку дополнительным грузом. Аэд выглядит напугано, даже жалко, совсем не понимая правил новомодной игры. Государь проводит краткий экскурс, показывает, что и как делать, а затем просит о незатейливом одолжении:       — Только не попадите Бенкендорфу в лоб, — которое теплит самолюбие указанного.       Поначалу кажется, что одолеть Пушкина будет до крайности простой задачей, однако поддержка монарха, славившегося своей физической подготовкой, становится неприступной стеной между шефом жандермии и победой. Да и чего уж греха таить: Александр Христофорович просто-напросто засматривается. На длинные ноги, на золотые локоны, на задор в глазах монарха, на его рвение и самоотдачу. Пиит достаточно быстро осваивается, и вот уже двое третируют графа. Один — с беззаветной любовью к спортивному состязанию, другой — с опрометчивым желанием выигрыша.        Романов на ухо Пушкину нашёптывает, явно открывая главную тайну подачи главы жандармов. Так даже лучше: веселее будет опускать зазнавшегося писаку с небес на землю. Игра продолжается, ровно как и разговоры между поэтом и царем о делах насущных в государстве.       Но вот проходят отмеренные сорок минут, а ситуация краше не становится. Все устали до одури. Ноги графа, несмотря на военную подготовку, предательски гудят, а двое спевшихся ''товарищей'' совсем и не думают прекращать. Опальный аэд, кажется, входит во вкус, Николай, наконец, находит достойного соперника в лице своего подчинённого.        Вновь подача, умело возвращенная назад, внеочередной удар от Пушкина — и глухой стук. Мяч прилетает аккурат в середину лба графа. Бенкендорф руки побеждённо поднимает, отходя на шаг назад. Удар сильный, как для посредственного стихотворца, возможно, останется гематомой на неопределенный срок. С Александра Сергеевича вся спесь мигом сходит, хотя на дне зрачков плещется истинная удовлетворённость сложившейся ситуацией.       — Закончим, господа, — достаточно резко, как для сдержанного императора, произносит Николай. Душа требует подойти к подчинённому, проверить, насколько все плачевно, но Александр Христофорович прерывает терзания правителя и живо откланивается:       — Ваше Величество, разрешите вернуться к своим обязанностям? — мужчина, все ещё потирающий поврежденный лоб, отнимает руку и смотрит в глаза государя. Тот место ушиба мельком оглядывает и одобрительно кивает:       — Не смею Вас задерживать, — и улыбается так, как привык видеть шеф жандармов: тепло и ласково. Всего миг, но настолько важный и нужный, насколько и полностью приводящий в себя.       Романов вновь обращает свой взор на гостя, теряя интерес к быстро покидающему корт подчинённому. Бенкендорф выдыхает освобожденно, сдает лакею ракетку и спешит скрыться за белоснежными дверьми, торопясь в личный кабинет. Работа не терпит, если про нее забывают.              Ближе к полуночи в просторном кабинете, где поныне лишь Александр Христофорович трудится над сохранностью безопасности в стране, раздается мерный стук. Не дожидаясь ответа, ночной визитер отворяет дверь, вальяжно вплывая в помещение.       — Ваше Величество, — мужчина склоняет голову в приветственном жесте.       — Полно, Саш, мы одни. Как голова? — Романов заискивающе вглядывается в лик человека перед собой, намереваясь рассмотреть ушибленный лоб, что разительно усложняет тусклое освещение.       — Нормально, Николай, — Бенкендорфу до сих пор непривычно обращаться по имени, в отличие от государя. Последний же ближе к столу письменному подходит, опуская на деревянную поверхность почти черный в ночной мгле бутон георгина. Граф перо гусиное откладывает так инородно выделяющееся белесым пятном во тьме, и с трепетом тянется к лепесткам цветка. Под светом тусклой свечи растение переливается багровыми тонами, приковывая взор темных глаз.       — Откуда? — едва ли во дворце, а уж тем более в ночи, можно достать один единственный цветок георгина. Романов смеется, прикрывая рот ладонью и головой в разные стороны мотает, не давая вразумительного ответа.       — Поцелуй меня, Sascha, — не просьба – приказ, который глава жандермии скорее стремится исполнить. Впервые за день тянущее чувство в груди отпускает монарха, давая хрипло вдохнуть. Возможно, ему хуже, чем он думал на первый взгляд.              

***

      — Разыскать Пушкина. Немедленно, — вкрадчивый шепот отдается эхом в просторном помещении. Времени мало, а найти своенравного поэта нужно в кратчайшие сроки. Бенкендорф срывается: на уши весь Третий отдел ставит, рвет и мечет, у Жуковского над душой гарпией торчит, пытаясь выяснить, где может быть заядлый дуэлянт. Ближе к вечеру информация оказывается на руках: Черная речка. Небольшой отряд, собранный Александром Христофоровичем, отправляется к указанному месту. Время, кажется, перетекает в кванты, полностью меняя свою структуру и сокращаясь во сто крат. Гнедые кони минуют город, выезжая за его черту. Вокруг лишь поля да сугробы, за версту ни зги не видать.              

Начало седьмого.

Отряд прибывает к указанному месту.              

Окровавленный снег.

Отстрелянные гильзы.

      

Опоздал.

             Во дворец малочисленное войско возвращаются уже затемно. Столицу окутывает зимний мрак, будто предчувствуя дурную весть. Огромные пролеты чертога лишь холодят сердце, заставляя обрастать белоснежными хризантемами. Наверное, впервые Александр настолько боится посещать Царя с докладом. Даже на передовой Отечественной войны нервы сдавали не так сильно, туманя трезвый рассудок, как сейчас. По имеющейся информации, Пушкин пока что жив. Находится в тяжёлом состоянии в городе. К нему отправили лекаря, однако…       Как долго протянет Светоч Русской литературы?       Глава жандермии несколько раз ударяет в дверь, за который слышит хриплый кашель. Бенкендорф к ручке тянется, отворяя ставни: Николай сидит за столом, утирая ребром ладони уголок губ:       — Александр Христофорович, Вы, кажется, совсем забылись, раз так беспардонно вламываетесь ко мне, — голос отливает калёным металлом, а хризантемы, пустившие тонкие корни под кителем генерала-адъютанта, начинают надрывать кожу.       — Прошу меня простить, Ваше Императорское Величество, — мужчина голову склоняет, прижимая бумаги к груди, в которой цветы распускают свои белесые бутоны. Кожа расходится под натиском ростков, доставляя жгучую боль.       — Александр Христофорович, — государь вторит имя подчинённого, который, кажется, забывает на миг, как дышать, — Для чего существует тайная полиция, если она занимается только бессмысленными глупостями?       Досада, надломленность, скорбь — всё, что пропитывает слова монарха, адресованные подчинённому. Он сожалеет о случившимся, хоть сам ни в чем напрямую и не виноват. Николай опять взваливает на свои плечи все, что можно и нельзя. Взгляд глаза в глаза говорит однозначно: Бенкендорф виновен. Виновен в фактической гибели поэта, виновен в том, что дуэль случилась, виновен в том, что Романов полюбил, позволяя прорасти георгинам, заполоняя лёгкие. Виновен практически за весь сегодняшний день и весь ушедший год.       — Оставьте доклад на столе и можете быть свободны, — государь не заинтересованно осматривает столицу за окном. Сегодня город накрыл траур, который почувствовал каждый житель Петербурга. Александр Христофорович исполняет указ: бумаги ровной стопкой ложатся на деревянную поверхность, а цепкий глаз графа выцепляет цветочные лепестки на полу. Багровые георгины.       Глава Третьего отделения откланивается и покидает кабинет правителя. Вслед ему раздается отхаркивающий кашель, который шеф жандармов уже не слышит.       В тот же вечер граф получает письмо, где лично рукой императора прописан краткий указ:              «Не являться ко мне без видимой на то причины. Доклады передавать через посыльных. За сохранностью Государственного покоя следить без нареканий».              Последняя надпись задевает душу Бенкендорфа, заставляя цветы сильнее впиваться в сердце мужчины. Теперь бутоны хризантем прорастают сквозь кожу, опоясывая рёбра. Письмо ложится поверх других бумаг, а генерал-адъютант принимается за работу.              

***

      Работа-работа-работа. Она затягивает обоих. Николай Павлович решает вопрос семьи Пушкиных: выплачивает все долги почившего лирика, пристраивает сыновей в Пажеский корпус, дает клятву обеспечивать дочерей до их замужества.       Александр Христофорович в бумагах утопает, старается спрятать за плотными листами свою тревогу, которая последние несколько недель колышет душу. Жена и дети его давно не видят дома. Едва ли бы могли, учитывая постоянную загруженность главы жандармов на работе. Вновь цензура, вновь надзор за иностранцами, дела декабристов, секты и организации. Под рукой, как очередное наказание за проступок, мелькает под грифом знакомая фамилия: И. И. Пущин. Граф практически бессознательно тянется к листу, вчитываясь в отчёт о примерном поведении.       Лёгкие сковывает боль. Будто самому в сердце была всажена гартовая пуля. Цветы, добравшиеся до плеч, теперь опоясывают трахею, требуя выхода на волю. Шеф жандармов от стола отваживается, боясь запятнать ценные бумаги, склоняется, и тело его сотрясает кашель. Бутоны поперек горла становятся, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, кажется, даже шум извне перекрывают. В руке остается несколько лепестков. Вновь кашель, буквально ломающий хрящевые кольца гортани. Бенкендорф сплевывает кровь, ощущая на языке землистый привкус. На ладони аккуратным бутоном распускается окровавленный цветок хризантемы. В дверь кто-то стучит, а затем вероломно вламывается, но Александр Христофорович этого уже не слышит. Всё его оставшиеся силы ушли на растения, что покоились в крепко сжатом кулаке, поблескивая под светом Луны.              Утро неминуемо наступает, давая вновь проживать жизнь. Глава жандермии глаза с трудом распахивает, ощущая себя в горизонтальном положении. Первое, что бросается в глаза — тёмно-синий китель, скрывающий собственное тело. Мужчина взглядом по кабинету проходится: все на своих местах, даже бутонов нигде не видно. «Кто вчера пришел на помощь?» — ключевая мысль, которую удается ухватить воспаленному сознанию графа. Сердце вопит, перебивая разум, о приходе государя. Мозг отчётливо проводит грань: не мог Николай Павлович приходить. Нет у него больше привычки навещать главу Третьего отделения по вечерам. Бенкендорф поднимается, тут же чувствуя боль от ростков, трущихся о хлопковую ткань. Семена хочется из-под кожи вырезать острым кортиком, да только бессмысленно: прорастут заново за одну ночь, пустят корни, стеснят сердце.       Александр Христофорович из кабинета своего выходит, верхнюю одежду с трудом застегивая. На глаза ему тут же попадается недавно прибывший парнишка из отдела по вопросу о сектах.       — Ваше Сиятельство, — молодой человек голову приветственно склоняет. — Как Вы себя чувствуете?       А вот нашелся и ответ идеальной чистоты в кабинете и горизонтального положения графа.       — Вольно. Я могу надеяться на твое молчание? — Бенкендорф, переходя сразу к делу, не хочет уходить в разбор полетов: а почему в вечерние часы новоявленный подчинённый разгуливает по коридорам, почему вероломно вламывается к графу, почему не ушел, как все нормальные люди. Сейчас на это нет ни сил, ни желания.       — Разумеется. Никто не узнает, — парень резво кивает и после кратких «Спасибо и свободен» скрывается за одной из многочисленных дверей.       Шеф жандармов подходит к панорамному окну, рассматривая улицу за стеклом: солнце, находящееся в зените, опаляло снег, заставляя его блестеть и переливаться, вместе с тем небесное светило слепит и мужчину, решившего лицезреть его до белых пятен перед глазами.       — «Отчеты», — мысль пролетает в голове, заставляя скорее вернуться в собственный кабинет. Благо, что документы полностью готовы, да только граф просрочил их сдачу государю.       Теперь мужчина торопится в кабинет правителя, ступает, будто на плаху, и надеется, что император не уследит его плохого самочувствия. Бенкендорф не может потерять это рабочее место: не столько из-за жалования, сколько из-за возможности быть рядом. Кажется, маршрут от кабинета главы Третьего отделения до кабинета Государя сокращается достаточно сильно, раз Александр Христофорович успевает так быстро до добраться до ставней. Опять белоснежная дверь, опять боль по всему телу, опять приступы кровавого кашля, опять мерный стук и приглушённое «войдите».       — Ваше Императорское Величество, — мужчина голову седую преклоняет и как некстати чувствует, как цветы начинают оцарапывать стенки гортани. Размытым взглядом глава жандермии осматривает императорский стол, на котором покоятся разномастные ампулы, бумаги, перья.       — Чего застыли, Александр Христофорович? Документы должны были быть у меня ещё два часа назад, а Вы медлите. Не следует ли мне задуматься о Вашем понижении? — пренебрежительно сетует правитель, перебирая очередные бумаги. Царский взгляд так ни разу и не опускается на подчинённого.       — Прошу меня простить, Ваше Императорское Величество, — голова будто свинцом наливается, ровно как и все тело. Ноги гудят, а сознание медленно покидает бодрствующий организм. Шаг. Текстура бумаги в руках размывается. Шаг. Образ монарха все более и более теряет точное очертание. Шаг. Небольшая возвышенность становится неприступной цитаделью. Бенкендорф оступается. Тело больше ему не принадлежит.       — Саша! — голос, такой напуганный и такой далёкий, раздается, будто с соседнего бастиона. Любой шум стихает, а сознание проваливается в беспамятство. Цветы прорывают кожу, оставляя кровоподтёки и маленькие бутоны хризантем.              

***

      Александр вновь открывает глаза. Солнце уже клонится к горизонту, выглядывая одним боком из панорамного окна. С противоположного конца кабинета восседает монарх, вычитывая очередной отчёт. Карие глаза бегают от одной строчки к другой, сосредоточенно вникая в текст, краюшек пера бьётся об губу, а брови сходятся к переносице. Александру Христофоровичу думается, что все происходящие — очень хороший сон.       — Уже очнулись? — Николай, заприметивший шевеления, поднимается, подходя к подчинённому. Граф уверен: он точно во сне. Потому что Романов на колени становится, рукой своей чужую оплетает, лба губами тёплыми касается и смотрит-смотрит-смотрит, будто не видел две тысячи лет. Армейская подготовка и собственные принципы не дают показывать слабину перед государем: генерал-адъютант стремится подняться, пока монаршая рука не придавливает к дивану, заставляя находится в горизонтальном положении.       — Хватит, Саш. Одного обморока за день достаточно.       Граф смущается, взгляд в сторону уводит, совсем боясь взглянуть на правителя. Ситуация выглядит до комичного абсурдно: состоявшийся глава жандермии, прошедший войну и восстания, ушами слегка краснеет, как первогодка-лицеист пред педагогом за проступок.       — Александр Христофорович, — государь привлекает внимание: вкрадчивым голосом, очередным касанием к руке, заботой в карих глазах.       — М? — из уст – гудение, на большее сил не хватает. Глаза вновь устремляются в зеницы царя, а в них – океаны тоски, переливающейся через край.       — Sascha, ich muss mich entschuldigen. Ich war so in Qualen versunken, dass ich nicht bemerkte, wie schlimm es für uns beide geworden war, — почему-то сейчас изъясняться на немецком до крайности тяжело. Но это кажется таким нужным, правильным, когда близко друг к другу, когда цветы, начинающие опоясывает горло, приходят к затишью: закрывают бутоны, гниют корнями и исчезают практически насовсем.       Николай ко внутреннему карману кителя тянется, приковывая внимание графа. Из-за пазухи возникает растение, совершенное в своей красоте, но омраченное кровью, покоящейся на концах лепестков. Багровый георгин сияет в проблеске свечей, переливаясь всеми оттенками фиолетового и багрового.       — Коля? — не понимающе, испуганно и так несвойственно Александру Христофоровичу.       — Та же напасть, смотрите, — государь рукой в сторону стола указывает, на все те сосуды, которые мельком приметил генерал-адъютант.        — От кровохарканья, — палец указывает на синего цвета склянку, пока Романов продолжает пояснять: — От цветков, — перетекает на соседнюю. — От семян, — перст останавливается на зелёной таре.       Бенкендорф слушает, параллельно отмечая нездоровую бледность самого государя.       — Из-за этого я выгляжу немногим лучше Вашего, — бахвальство, лёгкая усмешка, но настолько скорбная, что императора хочется прижать к груди, холить и лелеять, выпутывая из омута сложившегося кошмара.        Только теперь Саша понимает, насколько он скучал. Скучал по встречам во тьме кабинета, скучал по долгим разговором в ночи, по теплу чужого тела рядом, по кислороду, не смешанному с запахом хризантем. Графу и правда дышится сейчас легче. Легче, рядом с тем, кто цветы свои-не свои в руке держит. Бутон все также переливается, заставляя трепетать сердце.       — Николай Павлович…       — Не верно, — тут же исправляет монарх, лукаво улыбаясь подчинённому.       — Коля, — голос смягчается, ровно как и взгляд, — поцелуй меня.       Впервые в жизни граф приказывает царю, и это его совсем не гложет. Языки переплетаются, образуя единую вязь, пока цветы в лёгких обоих мужчин обращаются в прах.       Последний георгин скатывается с ладони, размазываясь скверной под ногами влюбленных.

«I'm sick and I'm tired too

I can admit, I am not fireproof

I feel it burning me

I feel it burning you

I hope I don't murder me

I hope I don't burden you»