Заблудший в ноябрьской ночи

Дождь шептал о потерянном, о не высказанном, касаясь крыш, как нежные прикосновения, и превращая землю в зыбкое зеркало ночи. Он плакал не злобно, а меланхолично, словно вспоминая ушедшие дни. Сегодня, по своей дурной привычке, я решил пройти через частный сектор, хотя мог бы без труда шагнуть через пшеничное поле и не пачкаться в слякоти. Хорошо хоть мозгов хватило в сапогах пойти. Говорят, когда погибает музыкант, ему перед уходом в небытье, дают возможность самому пролить дождь, написать свою мелодию. Ну и вот, судя по этому ливню, творец судьбой был не очень-то и доволен, ибо дождь становился все сильнее, превращая ночь в непролазную тьму и мокрый кошмар. Ночь девятнадцатого ноября окутала мир непроницаемой тьмой. Лишь одиноко стоящие фонари освещали мне путь, но, к сожалению, не грели. Теплый рыжий отражался в грязных лужах, разбросанных по дороге. Высокие, мрачные деревья словно стояли над душой, вслушиваясь в мое сердцебиение, ожидая моих слов, чтобы вынести вердикт. Вдали виднелся тупик. Соседский зеленый забор. Поворот направо, оттуда минуты две и я дома. Холод собачий пробирал до костей, ноги шли сами, мысли в голове слипались в один большой мерзкий ком не пойми чего. Пальто — бесполезная броня, словно не существовала вовсе. Осталась только единственная надежда — куда-то идти дальше, зная, что осталось чуть-чуть — и я уже дома. Сколько здесь живу, а каждый день для меня, как день сурка. Я просто потерял счет времени. Часы бегут сами собой , а дни сваливаются друг с другом, все одно и тоже, те же лица, те же голоса и чувства. Время — безжалостный беглец, дни — бесконечная каша из одних и тех же ингредиентов. Не знаю, сколько бы я еще пер вперед, сверля взглядом этот унылый зеленый забор, если бы не мужская фигура, выскользнувшая из темноты. Облик его сложился из фонарного столба и голого куста под ним. Словно призрак это нечто поплыло медленно ко мне и вот я уже смог разглядеть до тошноты знакомую физиономию и общий вид. Он шел навстречу, все такой же высокий, тонкий, почти неуловимый в пространстве. На нем - те самые, черт возьми, нелепые зеленые брюки с позвякивающими серебряными цепочками, кеды из кожзама, которые скрипели при каждом шаге, и потертая кожанка, которая явно не спасала от такого ливня. Он улыбался. Виновато. Так, как улыбался всегда, когда накосячит или просто не знал, что сказать. Он приблизился, и дождь словно взбунтовался, размывая очертания мира, словно художник, стирающий фон, чтобы подчеркнуть главный объект. Все вокруг померкло, и лишь его образ стал кристально четким. Его тонкие пальцы, такие длинные и аристократичные, – я помнил каждый их изгиб. Сейчас они сжимали над головой что-то пухлое, прикрывая волосы от ливня. Я прищурился сквозь капли, пытаясь понять, что это. Обложка... синяя, с тиснением... «Спирица». Мой взгляд скользнул дальше. По этим пальцам, которые когда-то касались моих текстов так нежно и так отстраненно, как к главному сокровищу этого мира. По запястьям, тонким до нелепости, из-под рукавов кожанки. По влажной коже куртки, которая, кажется, стала еще более побитой жизнью. По этим дурацким зеленым брюкам – они намокли, прилипли к худым ногам, и цепочки позвякивали глуше, словно под дождем сами звуки становились тяжелее. Я не отрываясь смотрел на его лицо. Дождь стекал по волосам, которые стали темнее и прилипли ко лбу. Глаза – все такие же большие, слишком выразительные для такого худого лица. В них плескалась смесь вины, надежды и, внезапно, какого-то вечного потерянного взгляда, которого я никогда не замечал. Вместо этого, там всегда был огонек. Мааааахонький такой, малюсенький огонечек. Губы, чуть полноватые, растянуты в той самой кривоватой, виноватой улыбке. На скуле – маленький шрам, который появился после того дурацкого падения с подоконника, когда этот придурок отобрал у меня черновик. Помню, как еще потом сверху я ему от души влепил. И вот он стоит, весь мокрый, нелепый, с моей любимой книгой над головой, все еще моя муза, несмотря на весь этот дождевой театр абсурда и мое взрослое, правильное отвращение. Каждая прожитая с тех пор минута, каждый выстроенный кирпичик моей новой, стабильной жизни - все это рушилось под этим взглядом, под этим хлюпаньем кед, под этим видом тонких пальцев, сжимающих книгу Спирицы. И я понимал, что даже сквозь годы и перемены, некоторые якоря остаются на месте, как бы ты ни пытался их вырвать. Каждая деталь, каждая мелочь, которую я, казалось бы, давно вычеркнул из памяти, вдруг всплыла с ошеломляющей ясностью. Как он морщил нос, когда смеялся. Как поджимал губы, когда злился. Как наклонял голову, когда слушал. Я не просто смотрел – я вспоминал, рассматривая его нынешнего сквозь призму прошлого. Это было болезненно, но четко. Сколько лет прошло? Два? Четыре? Восемь? Как отрасли его волосы... Честно говоря, я не думал, что мы встретимся в какой-то грязной подворотне. Точнее, я вообще не думал, что мы встретимся. - Приветствую... Мотыль, - сипло выдавил он, словно откашливаясь. Между словами повисла долгая, многозначительная пауза, как будто он выбирал, каким именем назвать меня, взвешивая каждое слово на весах памяти. Не зная, что ответить, я молчал. - Слушай. Я прекрасно понимаю тебя и твои чувства. Немного неловко встретиться здесь и сейчас, не так ли? Зрачки его заметались как испуганные птицы. Краешки губ задрожали, а бледные, тонкие пальцы принялись наминать несчастную книжку в руках. И что я должен ответить? Что должен чувствовать? Неловкость? Нет. Злобу? Да. Тошноту? Пожалуй. Но так нельзя. Я просто устал. С другой стороны, он никогда меня не понимал и вряд ли бы понял. Он никогда не хотел меня понимать. Он не хотел верить. Никогда. Хочется врезать. Да врезать так, чтобы не вякал больше. Чтобы и словечка мерзкого не вышло из его поганого рта. - Будь добр. Убери Спирицу. Не мучай его. Все, что я смог выдавить, но он и этого не услышал. Ливень заглушил мой дрожащий голос. И кто ты? Биомусор, ошибка природы? или человек, которого я никогда не забуду? Даже под страхом смертной казни. Слов моих он, может, и не услышал, но мимику считал. И на том спасибо. Он неловко улыбнулся и спрятал книжку за пазуху, давая дождю возможность вымочить его до нитки. Пока он с такой легкостью и аристократичностью размахивал руками и курткой, до меня донесся знакомый аромат. Странный такой, то ли сладкий, то ли.. не знаю. Сандал что ли? И меня как в жар бросило. Знаете, такое чувство, когда выходишь из дома и чувствуешь запах как лет двадцать назад. Такой необычный, но до боли любимый. Странно объяснить, поймут лишь те, кто в детстве жил. Именно сандал всегда вдохновлял меня. Или нет? Или вот это нечто, стоящее передо мной? Может именно он был тем вдохновением, в ночи внезапно врывающимся в мою комнату теплым ветром, обдавая спину и нашептывая мне на ухо идеи для творений. Тех самых, о которых мне трындит сейчас все окружение. Я, как пламя свечи, спокойный и буйный одновременно. Беспричинно дергаюсь из стороны в сторону. Малейшее дуновение, и меня больше нет. Останется лишь ядовитый след, со временем исчезающий безвозвратно. - В ночь на девятнадцатое ноября мы встретились. Потом мы были вынуждены бежать. Помнишь? Потом мы еще долго шутили, что снова... - Шутил так только ты. Не я. Не путай меня и себя, - прохрипел я, чувствуя, что много сказать я не смогу. - Ладно, не кипятись. Я понял, - тяжелый вздох, - что ж... - Не трепи мне нервы. Тебе же что то нужно? Ты же не просто так не прошел мимо, да? Не просто так ты тут стоишь и караулишь? Оооо... Как он нервничал, я чувствовал хорошо. Всегда. Слишком хорошо. - Послушай, Мотыль. Ситуация тяжелая... - произнес он, еле ворочая языком, - в общем проблемы с жильем. Я уже и не знал, куда податься. Я исчерпал терпение всех, осталось только твое. - Мое - тоже. - Неправда. Действительно... Неправда. Честно. Я пытался еще что-нибудь да вякнуть, но сил не было. Язык словно присох к небу. Я молча прошел сквозь него. Домой. Не знаю, улыбался ли он, или его лицо искажала маска боли и раскаяния, был ли он счастлив, наслаждался ли он моей слабостью, но его тяжелый и горячий вздох на своей шее я почувствовал отлично. Больше я не видел его глаз, не читал его мыслей. Я не хотел. Устал. Так бывает. Вот. Идет след и вслед. Еще немного и пырнет. Оставит в одиночестве и бесславии измученный жизнью труп под этим фонарем. И найдет меня тот сосед за зеленым забором, ворчливый старик, которому я всегда мешал своим существованием. «Мотыля больше нет!» – пробурчит он, злорадно ухмыляясь, и пойдет пить свой вечерний чай, не подозревая, что вместе со мной ушла частичка этого мира, маленькая свеча, которая могла бы разгореться в яркое пламя, если бы в нее продолжили подливать масло и подбрасывать всякий мусор. Но этого уже никто не узнает. Или узнает? Может быть, кто-то вспомнит мои слова, мои мысли, мои мечты, записанные на клочках бумаги и оставленные где-то на моем рабочем столе? Или я просто исчезну, как капля дождя в океане, не оставив после себя ничего, кроме смутного воспоминания в сердце одного безумца? И найдет меня тот сосед за зеленым забором. «Мотыля больше нет!»