Two seats, one ride

Солнце давно спряталось за горизонтом, и город погрузился в сумрак, озарённый лишь неоновыми огнями вывесок. Из темноты улицы хорошо была видна кудрявая макушка, снующая по офису — она принадлежала человеку, который торопливо закрывал помещение на ночь. Хёнджин, как обычно, приехал немного раньше, чем его просил Чан. Сначала он неосознанно с другого конца города, после посещения очередного объекта мчал на полной скорости, чтобы отсидеть себе всё на сиденье мотоцикла, пока лохматый парень в пальто не выйдет из офиса, чтобы подбросить того домой. И кто такой Хёнджин, чтобы сидеть где-то дома, пока есть лишние минуты рядом с этим кудрявым недоразумением, которое однажды ворвалось в его жизнь? Чанбин, его близкий друг с университетских времён, — управляющий уже построенной сетью спортзалов, и именно он настоял, чтобы Хёнджин взялся за новый проект – крупнейший мультифункциональный центр. Но при подписании договора возникло «но»: со стороны инвесторов участие в проекте требовало согласования с внешним аудитором и аналитиком. Так в жизнь Хёнджина вошёл он — Чан. Ровный, сдержанный, профессиональный. Сначала отношения были напряжёнными: Хёнджин считал, что Чан тормозит процесс своей «бюрократией», а Чан — что Хёнджин слишком импульсивен. Но за деловыми встречами, спорами по чертежам и ночными правками планов возникло нечто тонкое, похожее на уважение, притяжение, и даже лёгкая игра во взглядах. Первый раз они столкнулись не на официальной встрече, а в холле одной из площадок — проект только запускался, и Чан приехал без предупреждения на объект. Хёнджин тогда сам стоял на бетоне в пыльных ботинках, чёрной майке, короткие волосы прятались за каской, но улыбка — уверенная, даже дерзкая. — Не думал, что аудиторы бывают такими… непосредственными, — сказал он тогда, не подавая руки, а просто оглядывая Чана с ног до головы. — Не думал, что директора так активно вникают в процесс постройки, — ответил Чан, удержавшись от комментария о его внешнем виде. С этого всё и началось. Не сразу с симпатии — с подколов, споров, долгих разговоров в такси по пути на объекты. Но Хёнджин оказался не просто уверенным — он был живым, искренним, и в нём было то, что выбивало Чана из привычного ритма. Тогда была пятница, затянувшаяся до невозможности. Документы всё никак не сходились, подрядчик перенёс встречу, а один из инвесторов отправил в чат голосовое сообщение на шесть минут, где вяло, но уверенно критиковал расчёты Чана. Чан вышел из офиса позже обычного, с ощущением, что этот день стоил ему трёх лет жизни. Он только успел выдохнуть в полутьме парковки, как услышал уже знакомый звук — глухое урчание мотоцикла, будто зевок хищника, что наконец снял шлем и заговорил: — Ты выглядишь так, будто тебе нужно спасение. Или, хотя бы, ветер в лицо. — Ты стал подрабатывать такси? — устало спросил Чан, хотя губы дрогнули в усмешке. — Нет, но у меня есть пустое заднее сиденье. И запасной шлем. Чан колебался. Это выглядело глупо. Импульсивно. Не по-чановски. Но, чёрт побери, Хёнджин стоял с такой лёгкой уверенностью, будто всегда знал, что он согласится. — Только не гони, — пробурчал Чан, застёгивая ремешок шлема. — Я аккуратен, когда на мне что-то ценное. Они поехали. Сначала Чан держался за сиденье сзади, напряжённый, как струна. Но спустя пару кварталов — сдался. Осторожно обхватив ладонями талию Хёнджина. Ещё через минуту — прижался ближе, как будто хотел спрятаться от ветра. Город мелькал огнями, холодный ветер неприятно вызывал мурашки, но внутри стало странно спокойно. Хёнджин не говорил ни слова. Он просто вёз его. Когда они остановились у дома Чана, тот не сразу соскочил. Несколько секунд сидел, будто всё ещё в пути. — Это было… — начал он. — Нормально? — подсказал Хёнджин, не оборачиваясь. — Лучше. Спасибо. И вот тогда напряжение — то самое, которое держалось между ними неделями — впервые исчезло.

• • •

Сейчас это самое «недоразумение» — уставшее, но с довольным лицом — направлялось к знакомому мотоциклу. Волосы слегка растрёпаны, ключи в руке болтаются в такт шагам, а на губах играет крохотная, ленивая улыбка. Хёнджин сидел полубоком, облокотившись на руль, будто ждал здесь весь вечер. Шлем стоял рядом, перчатки аккуратно сложены на бензобаке. Он не говорил ничего, пока Чан не подошёл совсем близко. — Закрыл всё? — голос тёплый, но с привычной насмешкой. — Закрыл, сдал, выжил, — Чан качнул головой, вставая рядом. — Садись. Сегодня еду медленно. Обещаю. — Ты так говоришь каждый раз. — Но ты всё равно садишься. Чан на секунду задержал взгляд, словно хотел что-то сказать. Но только вздохнул, надев шлем. — Просто не молчи всё время, поговори со мной. — Как скажешь, — усмехнулся Хёнджин, садясь первым. — У тебя есть пожелания по теме? Или разрешаешь импровизацию? — Только не про чертежи, — буркнул Чан, обнимая его за талию чуть крепче, чем обычно. — А если я начну рассказывать, как сильно ты мне нравишься в этом пальто? Это тоже считается рабочей темой? Чан не ответил. Просто усмехнулся, прижался щекой к его плечу и закрыл глаза — на секунду, перед тем как они рванут по улицам ночного города, к короткой, но спокойной тишине.

• • •

Мотоцикл мягко замер у подъезда, мотор стих, оставляя после себя лишь лёгкое эхо в ночной тишине. Хёнджин привычно снял перчатки, но вместо того чтобы сказать «спокойной ночи» — остался на месте, уловив, что Чан не двигается. Он сидел тихо, будто не хотел возвращаться в реальность, где снова документы, сроки, чужие ожидания. Хёнджин медленно приподнялся, перекинул ногу через сиденье и, не сказав ни слова, оказался лицом к лицу с ним. Пальцы аккуратно потянулись к шлему Чана и ловко расстегнули крепление. Металлический щелчок звучал особенно громко в этом молчании. Он снял шлем, осторожно, будто что-то ценное, и отложил его в сторону. Ладони коснулись щёк Чана — тёплых, румяных после ветра, чуть влажных от холода. Он не отстранился, не отвёл глаз. Только смотрел на Хёнджина. Задержал дыхание. — Ты… совсем не умеешь скрывать, когда тебе хорошо, — прошептал Хёнджин, взгляд цеплялся за каждую черту его лица. — Даже когда хочешь выглядеть строгим. Его пальцы скользнули чуть ниже, по линии подбородка. Он не торопился. Просто изучал. Словно в первый раз видел эти губы — мягкие, немного приоткрытые, готовые выдохнуть что-то острое, но сейчас молча ждущие. — Знаешь, — тихо сказал он, наклоняясь ближе, — если ты не уйдёшь прямо сейчас, я тебя поцелую. Медленно. Долго. Без объяснений. Чан не пошевелился. — Это угроза? — едва слышно. — Это обещание, — ответил Хёнджин, прижимаясь к тёплым губам.

• • •

Скорое лето означало больше хорошей погоды, а вместе с ней — вдвое больше работы. Больше стройплощадок, новых проектов, заказчиков с идеями на три месяца жары вперёд. Хёнджин едва успевал объезжать объекты и держать под контролем подрядчиков, пока мозги Чана выедали ложечкой бесконечные таблицы, аналитика и финансовые прогнозы. Часы на стене показывали 20:06, когда Чан понял — не успевает. 20:12 — он ещё пытался закрыть таблицу. 20:19 — сел обратно, потому что вспомнил, что не отправил исправленный отчёт. 20:53 — смирился с опозданием. Хёнджин сидел, как обычно — спокойно ожидая. Увидев его, не пошевелился. Только поднял бровь и прищурился в полусмехе. — Ты ведь знаешь, что я голодный, — сказал он, не вставая. — Знаю, — выдохнул Чан, подходя ближе. — Прости. Завал полнейший, один из инвесторов застрял на презентации, потом ещё подрядчик… — …и ты снова выбрал бетон вместо меня, — подхватил Хёнджин и протянул шлем. — Как тебе не стыдно. Чан взял шлем, задержал руку на его пальцах. — Я исправлюсь. Ужин в любой день. Всё, что хочешь. Хёнджин ухмыльнулся, глядя на него с улыбкой, в которой смешались нежность и откровенный намёк: — Отлично. Записываю: ты теперь должен мне ужин. — И…желательно что-то повкуснее. — В идеале — порция кудрявого, сексуального парня с австралийским акцентом. Чан тихо рассмеялся. Тихо, хрипло, уставшим голосом человека, которому только что вернули часть души. — Надо было сразу кормить тебя мной, без ресторана. — Вот видишь. Мы всё ближе к экономии, — Хёнджин встал и поправил ворот Чана, чуть дольше, чем нужно, задержав пальцы у шеи. — Надевай. Я отвезу тебя домой. А потом подумаем, с чего начнём ужин. Чан надел шлем, шагнул ближе и обнял его за талию привычным движением. — Ты же обещал, что я выберу, куда поедем. — А ты выбери. Куда-то, где ты вспомнишь, что я не просто таксист с мотоциклом, а парень, который тебя ждёт. И немного голодает. — Тогда едем ко мне, — прошептал Чан. — Там точно вкуснее. Хёнджин рассмеялся, запуская мотор.

• • •

Поужинали ли они той самой пастой, о которой болтали по дороге? Сомневаюсь. Получил ли Хёнджин свою порцию? Без малейших сомнений. Дверь захлопнулась, офисные ботинки неловко сброшены у порога, пока руки в кожаных перчатках впечатывают Чана в ближайшую стену, а две пары губ врезаются друг в друга с диким, нетерпеливым голодом. Пальцы дёрнули молнию на куртке Хёнджина, но тот уже опережал — перчатки упали на пол, следом куртка, а горячие ладони скользнули под летнее пальто Чана, нахально, уверенно. Чан усмехнулся, задыхаясь. — Если ты собираешься есть — жуй медленно, — прошептал он, притягивая его за шею ближе. — Я вчера весь вечер к этому готовился. — Кто сказал, что я буду жевать? — усмехается Хёнджин. Светлое пальто и чёрная куртка остаются на полу прихожей, пока Хёнджин двигается уверенно — с тем хищным спокойствием, с каким он и ездит: контролирует скорость, но каждый поворот — точный, намеренный. Его ладони находят пояс Чана, срывают ремень с отточенной привычкой, словно он делал это сотню раз, и каждую — с новым азартом. — Ты не представляешь, как сильно я хотел тебя сегодня, — выдыхает он, не отрываясь от губ. — Каждую минуту, пока ты печатал там что-то своё и делал вид, что не проверяешь сообщения. Чан отвечает поцелуем, глубоким, лениво-жадным, в котором читается всё: и прошедший день, и несостоявшийся ужин, и желание всё компенсировать прямо здесь и сейчас. Они почти вслепую доходят до дивана, не включая свет — в комнате хватает уличного неона, чтобы глаза находили очертания, а пальцы — кожу под тканью. На Чане не остаётся рубашки, губы Хёнджина накрывают правую грудь, осыпая её поцелуями, а правый ареол не остается без краткого укуса, что заставляет вздрогнуть и сжать крепкое плечо под майкой, что уходит вверх. Джинсы — вниз, быстрыми, ловкими движениями. Комната наполняется тяжёлым дыханием, шелестом ткани и глухими ударами в груди. Хёнджин не стесняясь сжимает ягодицы и оставляя поцелуй на челюсти, отстраняется: — Давай в душ, мистер красивая задница. — Вы такой правильный, мистер грозный байкер, — усмехается Чан. — Сам уложил, сам поднимай.

• • •

На совместный душ уходит немного времени, Чан не любитель практики в воде, но урвать несколько долгих поцелуев Хёнджину удаётся легко. Мягкая простынь впитывает воду, ещё стекающую с мокрых тел, что прижимаются друг к другу, пока Хёнджин позволяет себе оказаться между мягких половинок, заставив Чана слегка исказиться в лице. — Действительно готовился, — комментирует он, осторожно двигая пальцем внутри, следя за каждым выдохом. Тело под ним отзывается быстро: мурашками, напряжёнными мышцами, краткими стонами. Хёнджин вжимается ближе, целует в висок, растягивая колечко мышц двумя пальцами. Чан тихо ругается, но не отталкивает. Только сильнее цепляется за плечи, будто ищет опору, пока пальцы покидают его тело, что заставляет почти завыть от чувства пустоты. Хёнджин отстраняется лишь на миг, чтобы дотянуться до смазки и блестящей упаковки в тумбе. — Секунду, сладость, — просит он у Чана, подготавливая самого себя. Действительно секунда и Хёнджин, наконец, входит — медленно, с натянутым контролем, как будто терпение — последнее, что у него осталось. Воздух срывается с губ, дыхание становится рваным, руки скользят по бёдрам, удерживая, направляя, вжимаясь глубже. Осторожный легко срывается в ярость — не грубую, а ту самую, которую они постоянно копят между недосказанными сообщениями, срывами ужинов и днями в работе. Глухая тишина спальни заполняется стонами и шлепками тел. Абсолютно весь прожитый Чаном день уходит на второй план. Есть только Хёнджин, что плотно прижатый к нему, и быстрым темпом вколачивает его в постель. Чан вскрикивает, когда тот попадает особенно точно, цепляется пальцами в спину, оставляя следы. И Хван сам не сдерживает громкий стон. Финальный толчок — резкий, глубокий. Затем ещё один. И ещё. Хёнджин замирает, оставаясь внутри.

• • •

Постель ещё тёплая, когда они наконец обмякают — в спутанных простынях, с влажной кожей, с дыханием, сбившимся и не спешащим восстанавливаться. Чан лежит на животе, щекой к подушке, глаза полуприкрыты, пальцы вяло сжимают край одеяла, а пухлые губы надуты так по-детски, что Хёнджин не сдерживается от быстрого чмока. — Умер? — почти шёпотом спрашивает он, оставаясь близко к лицу. — Почти, — хрипло отзывается тот. — Но красивой смертью. Такой ответ заставляет Хёнджина тихо засмеяться и притянуть Чана в объятия, что утыкается лицом в его грудь. — Не уезжай завтра рано, — глухо произносит он, почти не открывая рта. — Не уеду, — шепчет Хёнджин. — Тебя же ещё надо покормить нормально. Чан улыбается, не открывая глаз. Хёнджин гладит его по спине — медленно, по всей длине позвоночника, будто чертит невидимую дорожку обратно в сон. Он не торопится. Не дышит громко. Просто лежит рядом — тёплый, настоящий, свой. За окном вспыхивает огонёк от проезжающей машины, бросая блики на потолок. Чан морщится, пряча лицо глубже в грудь. — Потушить? — шепчет Хёнджин, кивая в сторону ночника. — Свет не мешает, когда на тебе байкер весом в восемьдесят кило, — почти неразборчиво отвечает Чан, заставляя Хёнджина засмеяться в последний раз и наконец уснуть.