Пасьянс на износ

Крошево. Осколки. Пыльца горькая — вот они, чувства Виктора. Не его, нет. Наносные. Пришлые. Кто-то невидимой иглой впрыскивал под кожу зудящую эмульсию. Виктор — крепость. Виктор — сталь. А чувства — въедливая ржа. Точила бастионы самообладания, превращая гранит воли в труху. Тело. Всего лишь сосуд. Глиняный кувшин, что по недосмотру гончара оказался слишком хрупким. И чувства — вино брожения дикого, неуправляемого. Распирали изнутри. Грозили трещинами, взрывом. Избавиться. Да. Сбросить чешую несовершенств. Счистить накипь эмоций, как грязь с поношенных сапог. На мгновение. На хрупкий, стеклянный миг стать снова гладким, отполированным камнем. Непроницаемым. Минуты. Тиканье метронома в пустоте. Забытье — крохотный оазис в пустыне жжения. Виктор сел, обхватив колени. Плечо — единственная немая опора, впитывающая соленую влагу капитуляции. Безмолвный плач в вакууме собственного отчаяния. Зеркало — безжалостный рефлектор истины. Там, в амальгаме, не Виктор. Там — отражение того, что чувства сделали с ним. Искаженное, слабое, пропитанное стыдом. Отвращение — вязкая холодная жидкость, обволакивала отражение, а затем и его обладателя, стоящего перед ним. Виктор смотрел. И видел карту поражений. Не глаза — два темных провала, где утонула воля. Замкнутый круг. Чувства рождали боль. Боль требовала выхода. Выход приносил мимолетное облегчение и гору более едкого нового отвращения. А отвращение… тоже было чувством. И Виктор тонул. Вновь и вновь. В липком болоте имени себя. Виктор растопырил пальцы. Пятерня — иссохший веер, дрожащий на ветру внутреннего урагана. Рука — предательница, всегда танцующая нервный танец на краю пропасти, где воздух густеет от предчувствия падения. На грани. Да, именно там, где тонкая пленка реальности вот-вот лопнет под напором невысказанного и непережитого. Виктор не искал специально. Оно находилось само. Холодный отблеск лунного света, пойманный случайным предметом. Тень, сгустившаяся до остроты. Сегодня осколок давно забытого обещания самому себе, остро заточенный временем и разочарованием. Лег в ладонь, как влитой, холодный и требовательный. Перо из застывшего отчаяния. И начало танца. Неловкий, рваный. Рука, ведомая зудом под кожей, той самой ржавчиной, что требовала выхода. Не порез. О, нет. Отчаянное послание, выводимое на пергаменте собственной плоти. Линия — выдох, судорожный, вырванный из легких вместе с комком непереваренных чувств. Виктор чертил границы там, где бушевал хаос. Пытался выцарапать наружу черную смолу, что заполнила изнутри, грозя затопить остатки разума. Грубая вспашка затвердевшей бесплодной почвы души. Надежда? Хоть так, через багровые борозды, что-то живое. Алая роса, слеза на лике страдающего божества, вырезанного неумелым, но одержимым творцом. Миг сладкого жжения — и волна. Опустошение — вот оно. Из пробитого мешка высыпалась часть тяжкого груза, и в иллюзии стало легче дышать. Мешок оставался дырявым, груз — неисчерпаемым. Виктор посмотрел на работу. Иероглифы бессилия. Карту никем не понятой войны. Отвращение было гуще. Насыщеннее. К своей слабости, облеченной в форму псевдосилы. Дрожь унялась. Сменилась тяжелой усталостью. И пустотой, в которой уже начинали прорастать семена новых чувств. Цикл, начертанный собственной рукой. После пожара дым минутного бунта. Ладонь безвольно лежала на колене. Отголосок прошедшей бури — новая мелкая дрожь. В гулкой тишине, где эхо — сдавленный выдох, проклюнулся шип. Изнутри вонзился под ребра. Имя — осколок стекла во рту. Не произнесенное, промелькнувшее мыслью, но режущее. Виктор стиснул зубы. Пять букв — практически тупая боль. Реагирует на непогоду души старый перелом. Всплыл образ — не лицо даже, свет. Особенный свет в ореховых глазах, когда Джейс смотрел на ходячий сборник дефектов. Будто за слоями копоти — что-то иное. Не вызывающее немедленного желания отвернуться и спрятаться. Исчезнуть. Наивный. Почти позволил этому свету себя обмануть. Почти поверил, что можно дышать рядом с кем-то, не боясь, что собственное ядовитое дыхание отравит воздух. Невыносимое свойство Джейса — заставлять забывать о необходимости быть гранитом. Джейс — фантомная вибрация. Дрожь умолкнувшей струны в костях Виктора. Пальцы. Он помнил их. Не свои изломанные, привыкшие к холоду стали и отчаянию собственной кожи. Чужие. Легкие, но уверенные, знающие тайные тропы на теле, неизведанные им самим. Не искали изъянов. Каждое прикосновение зажигало новую звезду. Как они… двигались. Медленно. И Виктор под этими касаниями ощущал немыслимое таяние. Влага? Тепло? А глаза. Теплый воск, заливающий острые углы, сглаживающий шероховатости. Не было брезгливости, привычной упивающемуся в отражении зеркал. Было… любопытство? Нет, глубже. Джейс видел фундамент чего-то невероятного, что лишь ждало своего архитектора. На эти украденные секунды Виктор почти верил, что архитектор существует. Что он сам не окончательно погребен под обломками. Шепот. Иногда — до размеров сплетенных тел, до смешивающегося в одно дыхания — Джейс шептал. Низкую бархатную мелодию. Принесенное ощущение. Израненную птицу кто-то бережно держал в ладонях, не боясь испачканных перьев. В мелодии — испуганное восхищение. Перед чем? Перед тьмой, в которой, возможно, Джейс единственный видел мерцание? Невыносимо. Почти целительно. И потому — невыносимо вдвойне. Виктор выстроил между собой и светом непроницаемую стену. Джейс остался снаружи. Его абсурдное восхищение вместе с ним. Воспоминание — пытка изощренней любой физической боли. Не очищало. Напоминало: даже в выжженном мире когда-то пробивался росток чего-то хрупкого. Своими же руками втоптать в грязь, боясь, что тот окажется очередным ядовитым плющом, который задушит окончательно. Похвально. Дрогнула рука. Сильнее. Бессилие перед призраком, который реальнее всех шрамов. Отсутствие — еще одно несовершенство. Самое глубокое. Неизлечимое. И не было такого зеркала, в котором можно было бы с отвращением рассмотреть пустоту. Внутри, невидимая. Забитая до отказа вакуумом, где застыл воздух, и дыхание — усилие, требующее воли. У Виктора такой привилегии не осталось. Воздух. Липкая, ненужная субстанция. Виктор давился им. Вдохи — рваные всхлипы тонущего. Виктору вдохи были не нужны. Уж точно не тогда, когда в сознании всплывал убийственно нежный голос. Лепетал о красоте в несовершенствах. Красота? Виктор захлебнулся бы смехом, едкой щелочью, если бы в легких оставалось что-то, кроме золы и предсмертного хрипа. Он бы выжег их все, эти несовершенства. Иссек бы каленым железом каждый шрам, давно превратившейся в остро заточенный обломок. Он бы вырвал с ошметками плоти, с криком, который бы разорвал барабанные перепонки ангелам, лишь бы не видеть, не чувствовать, как «прелестные» узоры прорастают сквозь, обвивая ребра и сдавливая сердце. Он бы выкинул их — все! — на смрадную свалку эволюции. Не было никакой красоты. Только грязь, только боль и выматывающая война с самим собой. Вздох. Тот, что так и не стал вдохом. Замер на полпути. Несовершенно. Идеально, сказал бы Джейс. Пустые глазницы и понимающая ухмылка небытия. Виктор играл. Дерзко и нахально. Бросал кости — истерзанные мгновения, — а она лениво отворачивалась. И он выигрывал. Каждый проклятый раз. Выигрывал право на еще один круг ледяного ада. Дышать воздухом, видеть отражение, ощущать, как чувства жрут изнутри. От выигрыша тошнило. А потом накатывало. Сбивающая с ног паника. И мысли — осколки разбитого вдребезги зеркала, в каждом — искаженное, мечущееся оно. Разрывало на куски. Невидимые когти. Кромсали остатки воли. Выскребали. Мазало по стенам черепной коробки кроваво-черной краской безумия. Трясущийся механизм — не принадлежавший владельцу разум. Пальцы сами находили путь к тому, что могло прорвать гнойник. Джейс видел. И портил все. Весь священный, выверенный ритуал самоочищения через боль. Прибегал, хватал отчаянно. Отводил руку. На обнаженные дрожащие плечи — теплое покрывало синевы. Долгие объятия. Кости ломило от непривычного ощущения сопричастности. Предгрозовая тишина. Виктор ссутулился. В руках — холодная сталь. Точение металла о собственное терпение. Маленькая молитва наоборот, обращенная к временному забвению. Истонченное лезвие и предсмертный вздох. Как похоже. Нога. Бедро. Участок кожи, еще не тронутый личной картографией. Виктор поднес острие. Почти благоговейное ожидание. Протестующий треск ткани. И сразу — иное ощущение. Жгучее, но не обжигающее. Резко распахнутое заколоченное окно в затхлой комнате существа. Багряные капли сквозь прореху в ткани. И воздух. Да, воздух! Вдруг перестал быть ядовитым. Дышать стало легче. Виктор откинул голову. Тихо. Пальцы по краям раны. И потянули в разные стороны. Кожа послушная, края разошлись. Теплая струя нашла путь по склону бедра. Металл с липкими разводами. Кровь затекла в щели, окрасилась ткань. Багровый ручеек пробивал себе дорогу на пол. Красиво. Так бы описал Джейс? Уродливо. Единственно реально, поспорил бы Виктор. Ни металлического звона упавшего лезвия, ни глухого хлопка — то ли дверь, то ли резко выдохнувшее сердце. — Виктор? Ватный кокон отупения. Кто? Неважно. Нарушитель. Чужак в интимном пространстве разрушения. Тень упала на руку. Большая. Заслоняющая единственный, что пробивался в сумрачную келью свет. Виктор поднял голову. Силуэт, вырезанный из полумрака. Лицо — смазанное пятно, эмоции — нечитаемая клинопись. Не то испуганно, не то пренебрежительно — не разберешь. Виктор не хотел. Джейс посмотрел на пол, где валялся блестящий осколок окровавленной стали. И в глазах… что там было? Ледяная ярость? Горячее беспокойство? Всепонимающая печаль, которую Виктор видел там слишком часто и ненавидел больше всего на свете? Джейс — движение. Пружина, сжатая до предела. Распрямилась с оглушительной силой. А Виктор — изваяние из застывшего пепла и горького дыма. Наблюдало, как человеческий смерч обрушился с яростной заботой, которая была страшнее любого гнева. Руки Джейса. Жаль. Не зажигали сейчас звезды на коже. Твердые, быстрые, целеустремленные. Хватали что-то с полки — режущий глаз своей стерильностью кусок. — Виктор, черт! Что ты… опять?! — ярость, отчаяние. Отраженная и преломленная через призму саморазрушения боль. Быстрота, сбивчивость. Джейс метался. Виктор смотрел на перепачканные кровью смуглые пальцы. На обтянутое белым бледное бедро с проступающими алыми пятнами. Обмотанную импровизированной повязкой руку держали крепко, почти до боли. Неразличимо сознанием. — Ну сколько можно? — выдохнула смесь нежного, умоляющего. Застарелая ярость. Проклятый мир. Никак не хотел отпускать. — Посмотри на меня, — мягче, — пожалуйста. Бледное лицо Джейса, под глазами залегли тени. Не спал несколько суток? Пробежал марафон за чужую ускользающую жизнь? — Зачем? — шелест. — Зачем ты… делаешь это? Пальцы на руке Виктора сильнее сжались. Багряный рассвет. — Что «это»? Пытаюсь не дать тебе истечь кровью в нашей лаборатории? Или пытаюсь понять, какого черта творится в твоей голове, когда ты… — осечка. — Это… помогает. — Помогает?! — почти вскрик. — Чему, Виктор? Превратить себя в кровавое месиво? Довести меня до инфаркта? Это твоя помощь? Опущенная рука. Облегчение в больных легких. Последующее отступление. Джейс отошел на шаг, не хватало воздуха. Прошелся по комнате, остановился у окна спиной к Виктору. Капающий рубинами на сознание ритм. — Я не понимаю, — под подошвой разводы маков. — Я просто… не понимаю. Я думал… думал, мы… Напряженная широкая спина, очерченная тусклым светом из окна. Спина защитника. Того, кто готов броситься на амбразуру, даже если амбразура — черная дыра в душе человека. Джейс — пробивающееся сквозь грозовые тучи солнце. Тепло, свет, неиссякаемая абсурдная вера в то, что даже самая выжженная земля может снова зацвести. А Виктор… Виктор — выжженная земля. Пепел. Тлеющие угли. Джейс не должен быть здесь. Затхлая комната, пропахшая кровью, отчаяние и дешевый антисептик. Джейсу здесь не место. Не рядом с калекой. Собственное определение. Надгробная надпись. Ослепительный свет софитов, музыка, заставляющая сердце биться чаще, восхищенные взгляды, направленные на совершенство. Джейс — для блеска. Для триумфа. Линии тела, жесты, улыбка — о жизни, силе, не нуждающейся в оправданиях красоте. А Виктор? Тень. Призрак на празднике жизни. Его место — в темном углу за кулисами, там, где никто не увидит уродливых шрамов и вечно дрожащих рук. Джейс не должен чахнуть рядом. Джейс заслуживает лучшего. Тратить сияние на попытки осветить непроглядную тьму — пожалуй, единственная чистая мысль, на которую Виктор еще способен. Снова ударил взгляд. Нет. Не смотри так. Не надо… заботы. Окровавленные руки. Так честнее. Привычнее. Это для Виктора. А Джейс… другая вселенная. — Ты… не должен, — раздражающий одного кашель. Режет горло. — Ты не должен… видеть, — внутренний очаг возгорания органов. — А кто должен? Оставишь после себя записку «никого не виню»? Ты думаешь, это так работает? Думаешь, можно просто… исчезнуть, и никому не будет до этого дела? Колени в пол. Зря, не стоило пачкать. Солнечный камень — незамеченная роскошь. — Мне есть дело. Слышишь? Мне есть дело. И мне больно видеть, что ты с собой делаешь. Больно, потому что я… — снова запнулся. Заплачет? Джейс сглотнул. — Это не выход. — А что выход? Не подскажешь? Джейс не смог. Что сказать? Какие карты выложить на стол, заваленный осколками непостижимой боли? Губы — тонкая бескровная линия. Взгляд от искалеченного бедра к выцветшему янтарю глаз. Туда-сюда. Беспомощность. — Нужно обработать. Раз за разом. Одно и то же. Сценарий, выученный наизусть. Отточенный до автоматизма. Танец двух обреченных марионеток. Виктор — истекающая кровь, липкая тоска. Джейс — судорожная потребность спасать, латать, заклеивать трещины в тонущей лодке. Шелест бинтов, сдавленные ругательства Джейса, когда повязка ложится не так. Молчание Виктора. Виктор играл со смертью. Раскладывал пасьянс из страданий, тасовал колоду из шрамов и отчаяния, ставя на кон изношенную жизнь. Костлявая рука уже тянулась за выигрышем. Виктор — к ней. И тут Джейс. С неуместной яростной нежностью. С верой в то, что можно заштопать дыру. Вмешивался в игру. Сбивал карты. Снова и снова. Виктор — искусный игрок. Джейс — шулер. Отсрочка. Выигрыш. Новый круг ада, в котором Джейс снова пытается дожить до рассвета, где есть лишь алый закат.