и если это я

— Зверски убит студент Токийского университета. Это уже третье убийство за два месяца. Полиция предполагает, что преступления связаны между собой, ведь несмотря на разные причины смерти, у жертв было одно общее — отрезанный язык. А это значит, что в Токио появился серийный убийца. В целях вашей безопасности просим вас... — Голос ведущей из телевизора прервал Атсуму. — Что? Это мой университет? — он резко повернулся к экрану, сжав пульт в руке. Затем потянулся за телефоном и стал лихорадочно искать новости. — "В Токийском университете, в районе Бункё, погиб студент в результате нападения неизвестного..." — читал он вслух, пока пальцы метались по экрану. Но вдруг голос оборвался. Он продолжал смотреть на дисплей, но уже молча. Лицо побледнело. — Это тип с моего курса, — выдохнул Атсуму и поднял глаза на Сакусу. Выражение его лица застыло: брови подняты и сведены, глаза расширены, губы приоткрыты, дыхание будто застряло на полпути. — Ты уверен? Может, он просто похож? — Ты угараешь? Это точно он. — Быстро нашли. — Что? — Что? Они смотрели друг на друга. У Атсуму — недоумение. У Сакусы — полное, почти хищное спокойствие. Он знал, что говорит. И знал, что делает. Но Атсуму — нет. — Что ты имеешь в виду под "быстро нашли"? — спросил Мия. Голос дрогнул, едва заметно, но предательски. Будто он сам не знал, чего боится больше — самого вопроса или ответа на него. Сакуса это уловил. Почувствовал дрожь — тонкую, вибрирующую. Почувствовал, как в комнату вошёл страх, не закрыв за собой дверь. Сквозняк пробежал по полу, взметнул штору, зацепил кожу. Он знал это чувство. Это был не его страх — чужой, но такой осязаемый, что почти родной. Он не ответил сразу. Прошло всего пару секунд — но они растянулись. Страх в это время медленно скользил по его спине, почти ласково. Пока у Атсуму он бил прямо в рёбра, колотя изнутри. А потом — грохот. Окно захлопнулось. Дверь с лязгом встала на замок. И Сакуса наконец заговорил. — Полиция у нас хорошая, — сказал он ровно. — Имею в виду… может, и преступника скоро поймают. Он чуть приподнял уголки губ — не улыбка даже, так, мимолётное движение. Но этого хватило. Эта фраза должна была успокоить. Но не успокоила. Уж точно не Мию. В ней было что-то не так. Будто Сакуса репетировал её десятки раз. Будто проговаривал заранее — не для себя, а для него. Без пауз. Без эмоций. Без жизни. Как будто читал с суфлёра, но не промахнулся ни в одном слове. Он сказал это потому что знал — именно это Атсуму должен услышать. Или хочет услышать. Но сам Сакуса, похоже, не испытывал ровным счётом ничего. Ни тревоги, ни надежды. Ему было всё равно: поймают ли преступника или он останется на свободе. Словно это к нему не имеет никакого отношения. Словно он уже знал, чем всё закончится. И не собирался делиться этим знанием. Атсуму уже собирался сказать, что Сакуса ведёт себя… странно. Слишком спокойно, слишком уместно в этой жуткой ситуации. Но не успел — телефонный звонок перебил мысль. Сакуса, не глядя на него, поднялся с дивана и, почти бесшумно ступая, ушёл в другую комнату. И вот Мия остался один. В тишине, которая вдруг стала ощутимо густой, как затхлый воздух в давно закрытом подвале. Один — с новостями на экране, с собственными мыслями, что росли, как плесень в темноте. Подозрения пробивались сквозь привычную привязанность. Он знал Киёми пять лет. Он всегда был замкнутый, молчаливый, странный… но сейчас это была другая странность. Холодная. Слишком точная. Нет. Я накручиваю себя. Мне просто показалось… – Мне нужно идти, – прервал его внутренний монолог Сакуса, вернувшись в комнату так же тихо, как ушёл. – Уже уходишь? Может, останешься на ночь? – голос Мии прозвучал натянуто, почти с мольбой. – Нет. У меня появились... дела, – ответил Сакуса, легко, почти безразлично, будто это были не срочные дела, а формальность, которую нужно озвучить. Дела? Какие, чёрт возьми, у него могут быть дела в такое время? Он уловил, как его собственное лицо выдало внутренний перекос — напряжённые брови, чуть приоткрытый рот, взгляд, сверлящий Киёми. Сакуса, заметив это, прибавил: – В следующий раз, – и медленно, как будто ему нравилось наблюдать за реакцией Мии, улыбнулся. Атсуму сглотнул. В горле пересохло. – Только... будь осторожнее, – выдавил он, сам не понимая, к кому обращается — к нему, или к себе. Киёми уже тянулся к дверной ручке, но остановился. Он обернулся, и его улыбка вдруг стала шире — на мгновение неестественно шире, расползаясь по лицу, будто чужая. – Да, мне стоит быть осторожнее, – сказал он, голосом всё ещё спокойным, но в этой спокойности сквозило что-то... предвкушающее. – Сегодня я был слишком опрометчивым. Он вышел. Дверь с сухим хлопком встала на замок. Атсуму остался в комнате. Сердце стучало громче, чем тиканье часов. Воздух будто сгустился. Что он сейчас услышал? Что на самом деле услышал?