Запах безысходности

В квартире пахло ужасно, будто-то здесь правда кто-то умер. Собака грызла обои, чтобы хоть чуть чуть утолить голод. А хозяин всё не появлялся и не появлялся. Шпрее не был глуп, проживя столько лет, но даже так, он продолжал сворачиваться калачиком каждую ночь у двери, потому что знал, что он вернётся. Наконец-то, дверь отворилась, но на пороге оказался совсем не хозяин, радостный вопль прервался оскалом. В тот вечер квартира была перевёрнута с ног на голову, но столица СССР покинула её с вязким чувством разочарования.

***

Конец марта - начало апреля 1945. -Я не хотел... -Чего же ты там не хотел?- Кёнигсберг недоверчиво посмотрел на друга. -Всего этого не хотел... -Не хотеть много чего можно, но ты столица, тебе такого права не даровано. Ты же понимал, все понимал... -Я верил, что снова смогу сделать её великой.. Я просто хотел верить... После всего этого кошмара... Я просто хотел, чтобы все было не плохо, а хотя бы... -Хотя бы? -Никак. Просто никак. Представь, не будет нм плохо, ни хорошо... -Не представлю, потому что такого не бывает. Есть либо хорошо, либо плохо. Разве не ты сам мне говорил, что есть лишь те, кому хорошо и кому плохо, а третьи лежат... -Мертвые, - закончил Шпрее, - Да, говорил, теперь хочу лежать среди них.

***

Ключ поворачивается, глаза пса с надеждой загораются, он жалобно скулит, но в мужчине, всего в шрамах, с красными глазами, он не может узнать своего хозяина. Шпрее начинает рычать. -Это я, - Он отодвигает собаку, и входит в квартиру, расстёгивая пуговицы на мундире и снимая фуражку, - Неужели, уже и не узнаешь? Неужели я так сильно изменился? Он садится на пол, собака пугливо подходит к нему. -Неужели боишься? - он очень удивляется, - Шпрее, это я, Берхард, ты меня не узнаешь? Это же я... Я... После стольких лет... После всего, что мы пережили.... И ты меня не узнаешь, после какой-то войны... Да, обычная война, что вы все привязались? Во все войны было так, но самый плохой я. Чтобы принять что-то, человеку нужно время. Городу тоже.

***

Стоя перед зеркалом в ванной, он пытался узнать в отражении себя. Множество шрамов.. Он всегда любил шрамы, это как доказательство того, что ты правда воин, и правда достойный. Но эти шрамы выглядят, как позор. Позор проигранной войны. Красные глаза выглядели мерзко и инородно на лице. А это точно я? Берлин садится на пол, глаза устремляются в точку. Жаль, что я не умер тогда...

***

Фюрербункер, 02.05.1945. Револьвер установлен у виска. Грудь тяжело поднимается и опускается. Город разгромлен, красная армия вот-вот дойдет до Рейхстага. Может сегодня получится? Палец медленно нажимает на курок, это получается быстро, но так медленно... Кажется, теперь голова опустеет, все кончится, даже если ненадолго, всё равно кончится, голова станет тяжёлой, кровь потечёт, будет течь, долго-долго, будет боль, но приятная боль, приправленная осознанием того, что все кончено... Однако, вместо выстрела последовал лишь слабый щелчок, боли не стало. Спустя секунды приходит осознание - осечка. Случайность ли это, или судьба, разбираться не охота. Револьвер летит в стену. Почему все не может получится с первого раза? Руки трясутся, а точно ли нужно умирать? А смогу ли я умереть? Сердце заболело... Его пронзила ужасная боль, а потом ещё, и ещё... Упав на пол, Берлин хватается за сердце, пытаясь понять, откуда она. Походу, Рейхстаг взяли... Голубые глаза смотрят на потолок, будто видят его впервые, рука тянется к револьверу. Может получится? В этот раз он выстрелил, пуля полетела в голову, кровь потекла из раны, боль была, но она была приятной, освобождающей, сопровождаемая чувством спокойствия. Руки больше не трясутся, грудь больше не поднимается, сердце больше не работает. ... Тьма, вокруг тьма, но это не спокойное, ночное отсутствие света, это пугающее ничего. Вокруг нет совсем ничего и никого. Точно, это пугающее одиночество, вызывающее дрожь и дикий, животный страх. Это, кажется, ночной кошмар. Ноги несут куда-то вдаль, но вместо света в конце тоннеля - коричневый закат, солнце - мрачное, темное, злое, - хмурится, уходя вниз, унося за собой все зло, что сотворило его правительство. А Берхард смотрит на него, провожая, оно уходит, снова погружая его во тьму. Путь продолжается, идет долго, потом ползёт. Крест. На кресте висит Вильгельм. Его глаза закрыты, тело изранено, он умер. -Мне жаль, мне правда жаль...,- Шепчет столица, - я не хотел... -Ты допустил это, ты мог избежать этого, ты виноват, ты виноват, ты виноват,- говорит кто-то, не понятно, из тьмы или в его голове... Рядом появляется второй крест, - для него. ... Голубые глаза отворяются, потолок... Чужой белый потолок, на руке капельница... Черт, всё таки выжил...

***

После неудачной попытки самоубийства столица Германии оказывается в психиатрической больнице. Белые стены, личная палата, большое окно, красивые цветочки на нем. Правда, ему было все равно. Он либо часами смотрел в стену, либо писал письма. -Товарищ Шпрее, а не слишком ли вы много пишите писем товарищу Твангсте?- Голос Москвы, будто донёсся из пустоты. -А вы, ни одного не передаёте, товарищ Московский?- Кажется Берлин даже не заметил вопроса, задав свой. -Передавал, но он ни одного не принял. Взгляд красных глаз советской столицы устремился к кипе в углу. -Он сказал что-нибудь?- Спросил немец, пытаясь ухватится за последнюю надежду. -Ничего, что я мог бы вам передать. -Значит обижен... И что же мне сделать, чтобы простил? -Советую вам забыть. -Да его забудешь... -Вас больше ничего не связывает, товарищ Шпрее. Нету больше никаких "вас". -Да разве можно... Вот так просто, за какие-то пару лет... Одним веком прикончить все наши общие века... Да мы с ним, как братья, вместе выросли... -Можно, если постараться - всё можно, а я вам тянуть с этим не советую. Товарищ Твангсте уже начал играть по правилам, и вам советую. В комнате повисло неуютное молчание. -Передайте ему письмо, пожалуйста...-Протягивает конверт немецкая столица. -Конечно,- Михаил берет его в руки, вертит в руках, распечатывает, читает, и закончив, бросает в кипу предыдущих. Пока красные глаза немца сверлят взглядом противоположную стену, он не заметит, а Москва и не скрывается. Капельницы, антидепрессанты, через пару лет он выходит "здоровым человеком", но с огромной дырой, где-то в области груди, это всепоглощающее одиночество.

***

-Ну и как ты там?- Его голос, тревожный, доносится из трубки в очередной из их редких, но таких приятных созвонов. -Сойдет, сам-то как?- Как можно спокойнее и легче отвечает тот.

***

Все хорошо, все татуировки исчезли с тела, правда было немного больно сдирать их с тела ножом, но зато нет ничего, что может не понравится новому правительству. С этих пор нож часто оказывался в руках, он был лучше сигарет или наркотиков с алкоголем, тем более на его бессмертном теле.