Вечный портрет

Гониль умело подбирает нужные цвета, смешивая их в деревянной палитре аккуратными, но немного торопливыми движениями. На его уровне уже не требовался внимательный взгляд на позирующую модель, лишь лëгкий взор, что оценит точнее камер, пусть и появятся они только через триста лет. Художник имеет за спиной опыт слишком непостижимый и огромный для его молодого вида. Но натурщик, сам того не зная, возвращает Гониля в самое начало его пути, как художника, что находится только в колыбели своего прогресса. И всё потому, что Чонсу слишком необычен, слишком красив и слишком искренен, что живописец заглядывается на его юный, жизнерадостный вид. Снова Гониль видит его подёргивающиеся губы, уголки которых невольно ползут вверх, пока Чонсу изо всех сил старается их контролировать. — Так, Чонсу, соберись! — восклицает Гониль, но в его мягком голосе не было даже малейшей частички раздражения или негодования. Скорее искреннее веселье и глубокое восхищение этим неземным юношей за его мольбертом. — Я стараюсь, правда! — отвечает он честно, уже не сдерживая улыбку. — Я же не виноват, что ты смотришь на меня таким забавным взглядом, когда рассматриваешь меня. — Каким ещё взглядом? — глупо пытается защититься Гониль. Хотя это уже бесполезно, Чонсу читает его также легко, как учебники по музыке, что пыльной стопкой скопились в шкафу его комнаты. — Ты и сам понимаешь, о чём я, — натурщик нежно засмеялся, прикрыв рукавом белой рубашки широкую улыбку. — Я такими темпами тебя уволю. — Тогда почему ты ещё этого не сделал? А ведь правда, почему? Может, потому, что именно Чонсу пробуждает в нём искрящееся вдохновение, что не получалось даже у самых опытных натурщиков? Может, потому, что именно такие несерьёзные, и в то же время многозначительные беседы, лечат израненную судьбой душу художника? Чонсу продолжает завораживать Гониля своей звонкой непринуждённой речью: — Я ведь знаю, что обычно твои натурщики долго не задерживались у тебя. А ты рисуешь меня уже в… какой раз? Десятый? Пятнадцатый? Сотый? — Как ты узнал? — ошарашено бросает Гониль. — А, правда что ли? — Чонсу смеётся пуще прежнего. — Я не знал, просто придумал это только что. Хотел подразнить тебя, — взгляд его меняется на игривый, азартный. — Я что, какой-то особенный? Гониль внезапно сереет, превращаясь из ясного солнечного неба в грозовые тучи. Где-то в горле появилось болезненное давление, будто что-то незримое сжимало его. Напряжённо он продолжает искусные мазки по холсту, запечатлевая самые привлекательные особенности натурщика, его яркое сияющее юностью лицо, отражающие утреннее солнце глаза. Одним словом, того, кого до безумия любит. И так прошло невероятно много свежих утренней росой восходов, светлых тёплых дней, сверкающих сумерек. Холсты с портретом одного единственного человека, самого особенного во всей Флоренции, или даже мире, скапливались в аккуратную стопку. А Гониль влюбляется также быстро, как сменяется цвет неба за окном, когда он превращает великолепие Чонсу в искусство. Вновь, после душевного разговора, мелькает между ними такой привычный, но в то же время удивительно необычный и трепетный взгляд. Гониль робеет, а Чонсу дарит ему ту самую солнечную улыбку, которую суждено увидеть только ему. Гониль, сам того не заметив, роняет кисть на пол, разбрызгивая краски по дряхлому дереву, когда Чонсу решается прекратить позировать, и неуверенными, медленными шагами, подойти к Гонилю. Зрительный контакт, что длится всего мгновение, когда Чонсу располагает мягкие ладони на гладких щеках Гониля, говорит громче любых слов. И Чонсу целует его — нежно, мягко, любяще. Губами прижимается к его, пальцами еле сжимает кожу лица. А Гониль не отстраняется, кладёт руки на талию юноши, чувствует, как он завораживает его своим легкомысленным поступком. Чонсу медленно отстраняется, прикрытыми глазами смотрит на Гониля, в очередной раз тихо смеётся, наблюдая, как художник беспомощно краснеет и тает в его власти. Натурщик произносит весело: — Ну я же говорил. — О чём ты? — смущённо, скомкано отвечает Гониль, продолжая любоваться возлюбленным. — Что я для тебя особенный. Гонилю и не нужно подтверждать его слова — всё и так очевидно. Вместо этого он вновь касается его пухлых губ своими, пробует на вкус их мягкость. Чонсу улыбается сквозь поцелуй, телом прижимается ещё ближе, ощущает, как давление на талии усиливается. Гониль не думает, только чувствует. Нежно-розовое небо медленно превращается в молочно-голубое с восходом солнца, что слабо пробивается в скромную спальню. Чонсу смотрит на Гониля из-под прикрытых, сияющих любовью глаз, а тот, с расслабленной улыбкой, гладит его по мягкой щеке. Обнажённые, расположились в одной постели, и лишь зрительным контактом признаются друг другу в чувствах. Чонсу прерывает мирную тишину: — Ну, скажи это уже. — Что? — переспрашивает Гониль, прекрасно понимая, о чём говорит Чонсу. — То, что так долго хотел сказать, — Гониль мнётся, стесняется. Но Чонсу уже давно подчинил его себе. — Я люблю тебя, Чонсу, — говорит он смущённо, но искренне. А Чонсу этого и ждал, теперь сияя ярче утреннего солнца. — И я тебя люблю. Нежный поцелуй в щёку, ни мысли о последствиях.

***

Чонсу крепко держит скрипку в руке, расположив её на своём плече. Смычок держит в другой, и с волнением смотрит на Гониля, что наблюдает за своим возлюбленным. — Не переживай ты так. Я же не твой учитель музыки, — Гониль мягко улыбается, чтобы подбодрить его. Чонсу нервно вздыхает и касается смычком натянутых струн. Стискивает зубы в сосредоточении, но играет чудесную мелодию без единой ошибки, пока Гониль наблюдает за умелыми движениями округлых кистей, слышит композицию сыгранную не на струнах скрипки, а на струнах сердца Чонсу. Будто эта волшебная музыка исходит из недр его души, а не из инструмента. Но Чонсу и правда хорош: искусно исполняет разнообразные приёмы, без труда касается нужных нот на безладовом инструменте, и песня эта звучит так уникально, будто Гониль первый, кто её слышит. Чонсу аккуратно отрывает смычок от скрипки и выдыхает облегчённо, заинтересованно смотрит на Гониля, ожидая его реакции. Тот восхищённо хлопает в знак поддержки. — Я не слышал эту песню раньше, но она так прекрасна… И играешь ты потрясающе. Робкий смешок соскальзывает с его мягких губ. — Эта песня… Я сам её написал. Для тебя. Думал о тебе, когда сочинял её. Если бы не ты, она бы так и не появилась на свет. И Гониль широко улыбается, как глупец, а потом роняет тяжёлую слезу. Нелепо вытирает её рукавом и бормочет: — Чонсу, это правда великолепно. Ты не представляешь, насколько я счастлив сейчас. Чонсу кладёт скрипку на ближайший стол, медленно подходит к Гонилю. Секунду смотрит в слезливые глаза, нежно касается губ Гониля своими. И Гониль тонет в его очаровании, растворяется в его власти. Располагает ладони на широких плечах, прижимает его ещё ближе. Но неожиданно Чонсу с болезненным стоном сваливается на пол, когда Гониль резко оттолкнул его от себя. Звук шагов где-то рядом пробудил условный рефлекс в художнике. В этот же момент в дом заходит девушка, на вид чуть старше музыканта. Гониль знал её: это сестра Чонсу. Она торопится подбежать к брату и спросить о его состоянии, пока тот корчится от боли. Но натурщик смотрел совсем не на родственницу, а на своего возлюбленного с явной обидой в глазах.

***

В следующий раз, Чонсу не пришёл позировать Гонилю в назначенное время. И художнику не приходится долго ломать голову о причине. Но не может он успокоить своё неистовство, свою тоску и сожаление. По дороге к Чонсу, Гониль не мог заткнуть чересчур сильные переживания о том, дома ли его возлюбленный. Иначе он совсем не знал, где его искать. Проходя мимо площади видит двух повешенных мужчин, обвинённых в мужеложестве. Знакомое давление сжимает шею Гониля, но он отметает мысли об этом чувстве. Гониль сглатывает тревожно перед тем, как нелепо стеснительно постучаться в нужную дверь. Слышит шаги, темп которых знает наизусть. Вскоре видит на пороге Чонсу, с явно заплаканными глазами. — Проходи, — спокойно говорит он. Гониль робко переступает порог и лёгким движением бесшумно закрывает дверь. — Чонсу, я хочу обсудить то, что произошло несколько дней назад. — Хорошо, начинай, — натурщик совсем не пытается скрыть, что действительно ждал его. — Я совсем не хотел делать тебе больно. Просто пойми — если о нас узнают, то мы будем следующими висеть на площади, — Гониль то сжимает, то разжимает кулаки в жуткой тревоге. — Я понимаю, — он вздыхает. — Просто это так тяжело: всё время скрываться… А моя сестра точно не стала бы нас выдавать. Гониль отводит взгляд в пол и стискивает зубы, губы его дрожат, сомнения оседают грозовой тучей в черепной коробке. — Мне нужно рассказать тебе кое-что важное. Но знай, что это повергнет тебя в шок, — Гониль вновь налаживает зрительный контакт и разглядывает недоумение Чонсу. — Во-первых, я гораздо старше, чем выгляжу. — О чём ты? Ты очень даже выглядишь на свои двадцать шесть. — Да. Но мне девяносто четыре. — Чего? — Чонсу не верит, пялится глупо в смятении. — Люди же столько не живут…

***

Тёмная ночь. Разноцветные витражи. Пыльные лавки. Старая церковь. Двадцати шестилетний Гониль беспомощно пялится на покрасневшего от злости священника, что стоит в нескольких метрах от него и будто сжигает его карательным взглядом. — Ты! — кричит яростно священнослужитель, указав пальцем на загнанного в угол, трясущегося в панике Гониля. — Мерзавец! Безбожник! Еретик! Ты хоть понимаешь, что натворил?! Гониль круглыми, как полная луна за витражами, глазами таращится на мужчину, застыв на месте, не в силах пошевелиться и вымолвить ни слова. — Ты испортил моего сына! Соблазнил его своим молодым личиком! Теперь нет ему прощения из-за тебя! — священник снимает свой громоздкий амулет, закрывает глаза, вытягивает украшение перед собой. — Раз твоя молодость осквернила моего сына, то оставайся молодым навсегда! Священник шепчет что-то на неизвестном Гонилю языке, крепко сжимая амулет в руках. В небе раздаётся неожиданный гром без дождя, тучи сгущаются плотно. А Гониль с пронзительным криком корчится от боли на грязном каменном полу, хватается за лицо руками и грубо оттягивает кожу. Тело адски жжёт в агонии, а сознание стремительно покидает его, расплёскивая темноту перед глазами, пока она не поглотила всё окончательно. Просыпается Гониль уже в камере смертников. Часами ждёт момента мучительной смерти, ведь задыхаться в сырой душной каморке ещё хуже. Размышления о произошедшем в церкви, словно трупные черви разъедали остатки здравого рассудка. Непонятно, сколько времени прошло, изнемогая в этой пытке: несколько минут, часов или дней. Внезапно за решëтчатой дверью появляется мужской силуэт в доспехах. Он спокойно открывает её и, без раздумий, хватает Гониля за воротник, от чего тот болезненно шипит. Грубо ведёт его за собой, а Гониль прекрасно знает, куда. Площадь, полная заинтригованных предстоящим весельем людьми ликует, когда видит двух мужчин, обессиленно хромающими под контролем стражей к помосту виселицы. Гониль последний раз пересекается измученным, но бесконечно любящим взглядом со вторым обвинённым. Роняет слезу. А парень, преодолевая себя улыбается на долю секунды — прощается. Гониль закрывает глаза, когда чувствует шершавую грязную верёвку на своей шее. Губами шепчет «я люблю тебя», чтобы такие прекрасные слова завершили его жизнь. Пол под ногами проваливается. Гонилю жутко больно в шее, страшнее, чем в описанном Данте аду. Он ждёт, когда смерть заберёт его в свои лапы и отправит под землю, но продолжает страдать от сжатия на коже. Но этого не происходит. Где-то вокруг он слышит радостные крики зрителей, приглушённые и отражающиеся эхом в ушных раковинах. Только жестокая агония. Гониль открывает глаза — он всё ещё висит на площади, хотя давно должен быть в чистилище. Где-то с подкорок памяти, вдруг вновь разражается разъярённый крик: «Раз твоя молодость осквернила моего сына, то и оставайся молодым навсегда!» Гониль замирает. Не потому, что не имеет сил шевелиться, хотя и это в том числе. Гониль ждёт. В затёкшем, скованным петлёй теле ждёт, когда стемнеет, и вокруг не будет никого. Теперь, в опасной темноте он не боится встретить свою смерть.

***

Чонсу бледнеет, как белая мраморная скульптура. Руки его дрожат, беспомощно он смотрит на Гониля: трясущегося от страха быть отвергнутым, тяжело дышащим, еле стоящим на ногах в бессилии от высосанных эмоций и воспоминаний. — Ты что, какой-то д-демон? Т-ты нечисть? — бормочет Чонсу еле разборчиво, медленно пятясь назад от Гониля. — Чонсу, прошу тебя, послушай меня, я… я никакой не демон. Просто человек, которому суждено прожить очень долгую жизнь. Я никогда не наврежу тебе и всегда буду тебя любить, слышишь? — отчаянно пытается убедить Чонсу Гониль. — Да как ты можешь быть человеком, если ты живёшь уже три поколения?.. — В этом и моё проклятие. Я вынужден скитаться по миру, чтобы никто не узнал о том, что я бессмертен. И ты был единственным лучиком света в моей мрачной вечной жизни. Только не оставляй меня, умоляю… Мне и без того суждено расстаться с тобой в одно время, и я не готов к тому, чтобы это произошло сейчас. И Чонсу всё ещё видит в Гониле ту самую любовь, искренность и человечность. Понимает, что гораздо сильнее боится больше никогда не разглядеть в нём это, никогда не видеть его улыбки, никогда не слышать его смех и никогда не прикасаться к знакомым губам. — Гониль, я… Просто я… Мне надо всё обдумать. То, что ты рассказал мне… не поддаётся моему восприятию. Тело Чонсу слишком странно начало сводить и слабеть, то ли от шока, то ли от чего-то гораздо более страшного.

***

Битую неделю Гониль валяется на деревянной кровати, прикрытую жёсткими мешками, забитыми соломой. Стресс высосал из него всё до последнего, включая слёзы, голос, эмоции и, самое печальное — желание жить. Он потерял единственный смысл своего вечного существования гораздо раньше, чем планировал. Гониль всё же неохотно встаёт и начинает собирать самые важные вещи: кисти, краски, одежду, семейные реликвии — то, что обычно берёт с собой при переезде в новый город. Если он продолжит находиться во Флоренции, то всё вокруг будет напоминать ему о трагичной, глупо разбитой вдребезги любви. Случайно он видит мольберт, за которым мелькает жизнерадостная фигура Чонсу. Показалось. Наверное также показалось, как и стук в дверь. Но тот уже становится слишком громким для ошибки восприятия, поэтому Гониль, выдохнув, всё же идёт к порогу. Проносится мысль, что за ней может стоять Чонсу, но художник быстро прихлопывает её, как раздражающую муху, чтобы не разочароваться при виде почтальона. Но там и правда Чонсу: самый настоящий. Синяки под глазами, покрасневшие белки, измученный взгляд — всë явно выдаëт его паршивое состояние. Тело, правда, кажется уж чересчур страдающим даже после дней непрерывной истерики. — Чонсу?.. — тихо проговаривает Гониль, ошарашено смотря на возлюбленного. — Почему ты здесь?.. — Потому что не могу оставить тебя, — отвечает он сухо, тоже без единой нотки переживаний. Силы на эмоциональную окраску иссякли. — Даже если в тебе живут демоны, я не смогу без тебя. Всё равно это ты, даже если тебе девяносто четыре, а не двадцать шесть. — Чонсу, то есть ты… — Гониль не может поверить, что он не дремлет, что это происходит наяву, и что перед ним и вправду Чонсу, который примет его таким, какой он есть. — Да. Я слишком люблю тебя, чтобы покидать тебя из-за этого. Тебе и без того многое предстоит, я не хочу ранить тебя ещё глубже… Чонсу, не думая ни мгновения, обнимает Гониля, сжимает в своих руках его крепкую спину. Пальцами гладит лён рубахи, а сам чувствует ответное прикосновение. Ощущает его не только физически, но и шустро бьющимся сердцем. Гонилю открывается вид на шею Чонсу, и это момент, который меняет всё. Художник торопливо отстраняется, панически смотрит на любимого, что в недоумении молча свидетельствует его беспричинное негодование. — Чонсу, у тебя на шее!.. — Да что там такое? Почему ты так испугался?! — неосознанно повысив голос спрашивает Чонсу, губы его дрожат в страхе. — Нет, нет, только не это… Юноша хватается рукой за шею и болезненно задевает какую-то выпуклость, что аж громко шипит от резкого жжения. Замирает, ведь догадывается, что это может быть. В это же время рукав его рубашки сполз, так, что Гониль разглядел на коже его запястья чёрное пятно. Это конец.

***

Под надзором доктора, Чонсу выплевывает из себя последние силы — сложился пополам на полу и блюёт в деревянное ведро. Он уже не помнит, какой раз он делает это за сегодня, а уж тем более за всë время болезни. В глазах темнеет от бессилия, но есть надежда, что это поможет — ведь вместе с рвотой выходит и зараза. Правда молодое тело продолжает чернеть, продолжает покрываться разрывающими болью бубонами всё быстрее — даже после мазей из чеснока, мышьяка и ртути, повязок и масок из трав и специй, вдыхания дыма горящих можжевельника, серы и ладана. А Гониль смотрит на это с застывшими слезами в глазах, уже скорбит по тем временам, когда не ценил дни с Чонсу также, как сейчас. Больной в бессилии падает, расстелившись ослабшим телом на деревянном скрипящем полу. Старается поскорее подать признаки жизни, еле зашевелив кистью, чтобы сказать Гонилю, что он ещё его не покинул. Пока что.

***

Чонсу уже не может стоять, вместо этого он сидит на полу и смотрит куда-то в сторону, чтобы Гониль смог изобразить его в профиль. Иначе бубон на шее слишком портит картину. Чонсу в бессилии даже не шевелится — хотя бы решилась проблема, что он невольно смеялся, когда позировал. Гонилю больно запечатлевать Чонсу таким — измученным, худым, бледным, страдающим, умирающим прямо на его глазах. Но Гониль не любит приукрашивать портреты, особенно если герой портрета — Чонсу. Верный своим принципам, художник тщательно прорисовывает каждое чёрное пятно, каждый выпуклый раздувшийся бубон, выражение боли на его лице. Гонилю страшно смотреть на готовую картину. Но не так страшно, как на натурщика. Даже если бы Гониль знал, что патоген вполне может передаваться через воздух, то всё равно бы не боялся заснуть рядом с Чонсу в эту ночь. Но даже такого Чонсу Гониль нежно сжимает в своих объятиях, пусть тот и просит его быть осторожнее, чтобы не задеть очередной бубон. Утром Чонсу не проснулся. А Гониль рисует последний портрет Чонсу с натуры — правда, вместо соломенных мешков, под его мёртвым, разъеденным чумой телом, рисует нежное цветочное поле.

***

Гониль, со скептическим выдохом, читает в Лондонской газете об изобретении «машины, которая копирует реальность». Не верит он, что какой-то глупый механизм заменит тяжёлый труд художника, краски, холст и кисти. Гониль оплачивает счёт в кафе, выходит на полупустую, в рабочее время, брусчатую площадь, фыркая бросает газету в ближайшую мусорку и возвращается к мольберту, который недавно оставил на перерыв за чашкой кофе. Начинает смешивать краски, правда путается в цветах — стоит ли красить волосы тёмно-русым, каштановым или рыжеватым оттенком. Всё же останавливается на последнем варианте, подумав, что Чонсу бы в любом случае пошёл этот цвет. На холсте Чонсу с той самой улыбкой — зажатой и скромной, держится за козырёк шляпы, а бежевое пальто развивается на осеннем ветру. Гониль смотрит на готовый портрет, лицо его темнеет разочарованием очередного провала — он не знает человека, что так наигранно улыбается ему с картины. Художник утешает себя мыслью, что пусть он и не смог передать внешность точно, зато смог сохранить образ. Холст отправляется в кладовку — Гониль бережно кладёт его к остальным. С каждой картины на него смотрит Чонсу в разных позах, в разной одежде, в разных местах, и чем больше становились цифры в углу картин рядом с подписью, тем меньше модель навевала приятную ностальгию о давней любви.

***

На кряхтящей машине с круглыми фарами, хромированными деталями и корпусом нежно-голубого цвета, Гониль направляется далеко за город — там, где с глаз пропадают кирпичные здания и новомодные бетонные высотки, которые так нравятся современным архитекторам. Гонилю нравится периодически встречать у дорог бродячих кошек — Чонсу их обожал, правда как только приближался к ним, то начинал чихать и краснеть. Сейчас художник знает, что у него была аллергия на кошачью шерсть. На радио вдруг заиграла до боли знакомая мелодия — классика музыки эпохи возрождения. Гониль тепло улыбается, вспоминая, как Чонсу играл её перед ним в первый раз, с нетерпением ждал его реакции на сочинённую им композиции. Он слышит бесконечную любовь Чонсу через это барахлящее радио. Сразу после последней ноты перед глазами всплывает их спонтанный поцелуй, но воспоминание обрывает голос диктора: «Эта композиция на скрипке была написана примерно в конце шестнадцатого века и была посвящена девушке, в которую был влюблён компо…» — Гониль резко меняет станцию. Зелёный луг раскинул свои просторы аж до голубого горизонта, сияя под летним дневным солнцем. Ford Deluxe медленно останавливается на обочине, ведь Гониль нашёл подходящее место. Художник достаёт из багажника мольберт и краски, делает набросок Чонсу, что сладко дремлет в свежей траве. С грустной улыбкой вспоминает его застенчивую и неразговорчивую личность. Чонсу редко смеялся, редко шутил или дразнил Гониля, такие выходки были не про него. Его сдержанная натура действительно очаровывала Гониля те сотни лет назад.

***

Гониль держит в руках смартфон, пока набирает нужный номер телефона. Слышит гудки на той стороне, которые скоро меняются на приятный женский голос. — С Вами грузовая компания «Пегас», чем могу Вам помочь? — Здравствуйте. Мне нужно отвезти вещи в нужное место. Проще будет скинуть Вам геолокацию, ведь у места назначения нет чёткого названия, — говорит он спокойно, но в голосе всё ещё звенит сомнение. — Хорошо, как скажете. А что именно Вы собираетесь везти? — Картины. Много. — Сколько? — молчание с той стороны трубки длится слишком долго. — Десять? Двадцать? — Не знаю. Штук четыреста, наверное. Может, пятьсот. Гониль иногда жалел, что растерял больше половины своей коллекции ввиду бесконечных переездов. — Четыреста?.. Пятьсот?.. — отвечает недоумëнно женщина. — Хорошо, устроим… На следующий день, Гониль прибывает в далёкую от цивилизации степь чуть раньше грузовой машины. Грузчики тревожно переглядываются, пока вытаскивают из кузова грузовика целую картинную галерею, посвящённую лишь одному человеку. Гониль даёт указания вежливым тоном: — Бросайте прямо на землю. Можете не церемониться с ними. Один из рабочих с жутью разглядывает цифру «1612» в углу очевидно очень старой картины, но принимает решение не задумываться об этом, а просто поскорее выполнить свою работу. Только все портреты были выгружены и раскиданы по сухой траве, Гониль со скорбью рассматривает любимое лицо, что искажено и повторено на холстах сотни раз. Размеренным шагом подходит к самому драгоценному портрету, который рисовал с натуры — вглядывается в покойного возлюбленного, и целует картину — нежно, любяще и мягко, также, как он целовал Чонсу пятьсот лет назад. Гониль разбрызгивает канистру бензина, что привёз с собой, по полю, пустую бросает её к картинам. Поджигает спичку, с минуту смотрит на неё — в её пламени остались последние колебания воспоминаний о Чонсу. Гониль сжимает её крепко, по щекам ручьём катятся слёзы, руки дрожат в смятении. Жаркое пламя тянет свои руки к небу, извергая клубы дыма. В треске дерева, Гониль слышит что-то, напоминающее жизнерадостный, знакомый и любимый смех.