Дом вдали от дома

Когда он осторожно притворяет за собой ветхую деревянную калитку, лет двадцать назад, вероятно, бывшую зеленой, а теперь – неясного пыльного цвета в болотную крапинку; когда он выдергивает из щели застрявшую в ней полу пальто, возрастом не младше, чем калитка, и истончившегося до дыр, залатанных аккуратно, насколько это было возможно с его долгим-долгим опытом, но крайне кривыми – для такого дела – руками; когда он делает первый свободный шаг и первый свободный вздох за день, впереди, на краю бескрайнего неба, прячась среди верхушек деревьев и крыш невысоких домов, неторопливо алеет солнце. За свои несколько веков Се Лянь видел множество закатов, но ни один из них не повторял другого в точности; и если жизнь дает ему новый ясный день и новый шанс проверить очередной закат на уникальность, будет неуважением этим шансом пренебречь. Он твердо знает путь к морю: прямо, прямо, вниз, через сотню метров – прямо, и на следующем повороте – прямо; но все равно едва не теряется в нехитром плетении улиц. Сколько он здесь живет – год, пять лет, или всего пару месяцев? Примерная карта прибрежного городка уже хранится в голове, но изменчивый человеческий разум все стирает с нее то один, то другой квартал, а на их место незаметно вставляет образы из прошлых жизней – словно кусочки стекла, подошедшие в мозаику размером и формой, но совершенно неверного цвета. По пути подсчитывает мелочь, оставшуюся в карманах с последней подработки; к слову, хоть за комнатку, снимаемую в обшарпанном доме на отшибе – ни в какое сравнение с отелями на первой береговой линии не идет, конечно, но вполне сносно, – в этом месяце уже заплачено, но и следующий не за горами, пора подыскивать новую работу, и хорошо бы не вполне легальную: с документами у него трудновато, особенно последние лет сто, когда подделывать их становится все сложнее. Но и без того работа сейчас ищется нелегко, не все сто лет, но два-три года точно – других мигрантов вдруг стало много, особенно в таких маленьких странах на окраине мира, как эта. Се Лянь редко углубляется в изучение как глобальной политики в целом, так и событий, происходящих в каждом отдельном государстве – если он не живет в нем в этот самый момент, конечно, – но как бывший бог войны, во́йны он не любит, и дело совсем не в конкуренции на рынке труда. Немного не доходя до конечной цели, сворачивает в крохотную пекарню у дороги; здесь обычно работает милая светловолосая женщина в возрасте, понимающая всё с первого взгляда, но сегодня ее заменяет сменщица. Не то чтобы это расстраивает – просто почему-то думалось, что если она его увидит еще пару раз, то обязательно запомнит, и если в городе будет немного больше людей, помнящих его в лицо – а одна это определенно больше, чем ноль, – то это будет что-то значить, что-то важное, например, что... Что? Нет, это какая-то глупость. Но и за пятьсот, и за восемьсот, и за тысячу лет он никак не привыкнет, что от некоторых глупостей может тоскливо ныть сердце. Кое-как объясняется с продавщицей; местный язык так и не выучил, но пара слов напомнила итальянский, и он ухватился за эту ложную ниточку – зря, конечно, ни черта она не поняла по-итальянски. В конечном итоге перешел на английский, английский всегда спасает ситуацию, а не выучить за все время, что у него было, самый популярный язык на планете сложно; это тоже не помогло, ну да ладно, ткнуть пальцем, молча ссыпать в протянутую руку монеты и благодарно кивнуть на прощание – не провал в коммуникации, главное, что цель достигнута. Выходя, пробует булочку на вкус; тесто совершенно резиновое, а начинка – приторно сладкая, но все равно очень неплохо, пожалуй, даже лучше, чем в прошлый раз, когда в бумажном пакете попался случайно зажаренный вместе с пирожком таракан. Было довольно грустно за несчастное создание, погибшее столь трагично, но Се Лянь всё-таки смог переступить через эти чувства и завершить свою трапезу. Заходить за хлебом именно сюда после того случая он, тем не менее, не перестал. Солнечный диск едва касается морской глади, когда он ступает на вымощенную плиткой набережную, и оказывается посреди мелких, частично все еще закрытых кафе, лениво прогуливающихся людей с разговорами на неизвестных ему языках – но где-то и когда-то, вероятно, их слышал раньше, – и редких – уже вылезающих после зимы из-под земли, словно букашки, – киосков с сувенирами. Взгляд ненароком скользит по их разномастным товарам; любопытство – основа стремления к жизни, даже если кажется, будто ты все на свете повидал, пока в тебе остается желание дышать и двигаться вперед, останется и желание узнать, что мир подкинет тебе в следующую секунду. Бывали времена, когда Се Ляню ни капли этого не хотелось; они давно прошли, и он надеется, что больше не вернутся. Впрочем, в этот раз ничего интересного среди висящих на стеллажах и стоящих на полках безделушек не находится. Только почтовые открытки и корявые поделки из ракушек, только статуэтки и магниты, только дешевые украшения по завышенным ценам – серебристая подвеска, золотистая подвеска, браслет из черных кожаных шнуров, браслет из красных коралловых бусин. Сердце пропускает удар, и он замирает, вновь оглядывая прилавок в попытке поймать ускользающее ощущение чего-то хорошо знакомого, связывающего в памяти горстку имен, лиц, мест и эмоций между собой давней историей; но мгновение безвозвратно потеряно, и нужная цепочка ассоциаций погружается обратно на дно подсознания, оставляя после себя беспомощную пустоту. Наверное, забытое нечто было неважным – или, по крайней мере, хочется успокоить себя этой мыслью. *** Последние теплые лучи света тонут в двух морях – земном и небесном, сотканном из облачных лоскутков, и яркие красный-оранжевый-желтый вытесняются тусклыми фиолетовый-синий-черный. Остатки булочки умеренно вкусные, переливающиеся в наступающих сумерках волны – непривычно тихие, шуршащие по камням, а подбежавший черный пес непонятной породы, забавно виляющий лохматым хвостом, – назойливо дружелюбный; но это скорее умиляет, чем может хоть сколько-нибудь раздражать. – Простите, что он вас побеспокоил, – от приветливого голоса, обратившегося по-английски, по спине вдруг бегут мурашки. Однако ни глубина, ни тембр, ни хрипота, ни интонация – ничего особенного нет, обычный мужской голос; настораживает другое. Се Лянь поднимает глаза на хозяина пса – и старается скрыть за улыбкой возрастающее волнение. – Ничего страшного. Я люблю животных. Цвет кожи и волос, разрез глаз, форма лица – не может быть и сомнения, они оба родом из одной части света. Только дело не в этом – не только в этом. – Тогда можно сесть с вами рядом? Не думаю, что он, – кивок в сторону питомца, успевшего залезть Се Ляню на колени и ластящегося к его ладони, гладящей мягкую шерстку, – захочет покинуть своего нового друга в ближайшие пять минут. Он открывает рот – и подзабытые за долгий перерыв молчания, готовые было сорваться с языка слова в правильном падеже и тоне застревают в горле. – Конечно, – звучит на идеальном, отшлифованном практикой до блеска английском. Незнакомец, акцент которого в точности такой же, как его собственный в самом начале жизни, опускается на мелкую гальку пустынного пляжа. Не может ведь быть такого, что это его родной язык – не современный, измененный и упрощенный течением времени, а ровно тот, что существовал тысячи лет назад? Беспокойство уступает место любопытству; пустота в груди медленно наполняется когда-то утерянным смыслом.