Из-за кратного роста численности орков ущельный иракс…

По белым, наполненным утренним эхом коридорам Минас-Тирита несся четырёхлетний вихрь — крепкий для своих лет мальчик с непослушными каштановыми прядями. Он сжимал в объятиях книгу, которая, казалось, была старше самого Гондора: тяжёлый фолиант скользил из рук, грозясь вывернуть маленькие запястья, но ребёнок лишь крепче прижимал его к себе, будто к сердцу. По обложке поблёскивали золотые литеры: «АТЛАС флоры и фауны Средиземья». Первая буква уже была стыдливо прикрыта пером-закладкой. Финдэйлас стояла у открытого окна, через которое в комнату проникал сладковатый аромат цветущего лимонника, наполняя воздух весенней свежестью. Ещё совсем недавно, каких-то полгода назад, она посвящала сыну практически каждую свободную минуту между его занятиями и тренировками - увлечённо читала ему древние сказания о доблестных героях прошлого, с воодушевлением делилась захватывающими историями о первых королях славного Гондора, терпеливо учила его находить и различать причудливые созвездия на бархатном ночном небосводе и распознавать целебные травы в пышном дворцовом саду. Теперь же, когда она заметила, как её маленький сын, запрокинув голову, смотрит на неё своими удивительными глазами, напоминающими капли прозрачной утренней росы, она почувствовала, как в груди, там, где за последние тревожные месяцы поселилось беспокойство, медленно и осторожно расправляет свои нежные крылья материнская любовь. Боромир, затаив дыхание, молча протянул ей внушительную книгу, похожую на настоящего великана:       — Можно? Тёмные ресницы дрогнули, и в этом взгляде читалось всё: жажда открытий, восторг и мальчишеский страх быть отвергнутым. — Только верни до ужина, любовь моя, — прошептала она и погладила его непослушные волосы. Как же сладко пощекотали эти слова его гордость! Отец ни за что не разрешил бы, а мама — да. Она увидела, как жадно он глотает глазами буквы на обложке, и не смогла отказать. Внутри Боромира вспыхнуло чувство героической важности: ему доверили сокровище! И, конечно же, до ужина он книгу не вернул. Первую же ночь он провёл, сидя у сундука, пока волны тёплого свечного света медленно качались по страницам. Он шевелил губами, складывая буквы в слова, а в голове рождались целые страны. Где-то между строчками про крошечных пустынных зверьков веки отяжелели — мальчик уснул, прижимая фолиант так крепко, будто боялся, что буквы выскользнут наружу и рассыплются по каменному полу. Третий час глубокой ночи укутал ребёнка тонким покрывалом дремы: книга сползла, тяжело опустилась на колени, а он, всё ещё обнимая её, прислонился к сундуку с игрушечными солдатиками. Левая рука повисла на развороте, где искусный натуралист вывел любопытного зверя:

“Иногда на каменистых уступах где-то практически на отвесных стенах можно было встретить группки маленьких зверьков, называемых ираксами. Это небольшие мохнатые создания, размерами поменьше кошки, которые могли на своих лапках карабкаться по почти отвесным склонам скал. Во рту у них растут большие костяные наросты, напоминающие клыки, но в древних свитках можно найти гипотезу, что это ни что иное, как маленькие бивни, что роднит ираксов с легендарными олифантами.”

В полузабытьи зверьки ожили: один из них нахально высунул розовый язычок и, дёргая им вверх-вниз, подмигнул Боромиру. Мальчик хохотнул сквозь сон, и эхо тихим смешком отразилось от сводов спальни. Близилось время дневной трапезы, и Боромир медленно открыл глаза, с удивлением осознавая, что проснулся не в привычной мягкой постели, а на прохладном каменном полу у старого дубового сундука. В прежние времена, когда он засыпал за увлекательным чтением, его неизменно переносили в кровать — этой нежной заботой всегда занималась мама, бережно укутывая его в тёплое одеяло, пока не начала быстро утомляться от малейших усилий. После этого обязанность легла на плечи внимательных слуг, которые продолжали эту трогательную традицию. Однако сегодня что-то изменилось — его оставили одного, свернувшегося калачиком на полу, что могло означать лишь одно: все обитатели замка были поглощены какими-то неотложными делами. Даже вечно хлопочущая нянька лишь мельком заглянула в комнату, не задержавшись как обычно. Боромир, с присущей ему не по годам мудростью, решил не докучать расспросами — раз уж его оставили здесь, значит, на то была веская причина. Опустив взгляд, он с нежностью посмотрел на потрёпанную книгу, которую всё ещё крепко прижимал к груди, и невольно шмыгнул носом, когда его окутал характерный, чуть пряный аромат старинного пергамента.       — Позавтракай сам в трапезной, хорошо? — сказала нянька, уже разворачиваясь к двери.       — Хорошо… А мама проснулась?       — Да, проснулась. Но… пока к ней не ходи, ладно? Бровки Боромира недовольно сошлись, однако он послушно кивнул. Няня скрылась за дверью, и в комнате воцарилась дрожащая тишина — покой, на дне которого шевелилась тревога. Мальчик моргнул несколько раз, стирая ладонью остатки сна, и снова уткнулся в раскрытый атлас. С иллюстрации дерзко глядел странный зверёк — пушистый, с крохотными бивнями и нахально высунутым розовым язычком. Тот самый, что он видел во сне. Под рисунком рукой искусного натуралиста была выведена подпись — обычно её буквы превосходили размер остального текста, словно возвещая о чём-то значительном. Каждая такая пометка, которую он встречал в атласе прежде, заключала в себе важные сведения о животном: не только привычные данные о численности популяции и габаритах, но и любопытные заметки об их повадках, местах обитания и даже легендах, связанных с этими удивительными созданиями. Однако на этот раз что-то было иначе — строка выделялась своим непривычно мелким, почти затаённым почерком, будто сам натуралист колебался, стоит ли доверять бумаге эти тревожные наблюдения: «Из-за кратного роста численности орков ущельный иракс…» Боромир нахмурился ещё сильнее и наклонился ближе к странице, пытаясь разобрать следующее слово, которое оказалось совершенно незнакомым. Он перечитал строчку несколько раз, водя пальцем по буквам, но загадочное слово упрямо не поддавалось расшифровке. Ничего, утешил он себя, за завтраком наверняка будет отец — уж он-то точно знает значение этого непонятного термина, ведь отец, казалось, знал ответы на все вопросы мира. Только у затейливо резных дверей трапезной его кольнула неприятная мысль: мама разрешила взять атлас лишь до ужина, а он не только забыл вернуть книгу, но ещё и притащил увесистый том почти прямо к столу. Рассчитывать на её защиту не приходилось — вот уже несколько недель Финдэйлас почти не покидала своих покоев. В тех комнатах теперь царила приглушённая тишь: тяжёлые портьеры смягчали звуки коридоров, а сама Финдэйлас подолгу оставалась в постели, словно силы торопились возвращаться к ней неохотно. Раньше они вместе носились по залам, и её смех звенел, как серебряные колокольчики; теперь же мальчику доставались лишь редкие часы, когда он сидел у края ложа и слушал мягкий сонный голос, пока мама рассеянно водила ладонью по складкам тонкого платья. Слуги шептали, что госпожа просто устала, и мягко выводили его обратно — к игрушкам, картам и удивительным историям о дальних странах. Сердце мальчика ухнуло вниз, будто гладкий камешек сорвался в тёмный колодец, но возвращаться было поздно — за дверями уже слышались голоса. Он крепче прижал фолиант к груди: если уж быть пойманным, то хотя бы не уронить сокровище. Не сделать шага вперёд — и не осмелиться повернуть назад. Боромир застыл на пороге, уставившись в тесаную плиту, будто тот камень мог спрятать его от суровых глаз стражи. Стоило поднять взгляд — и, казалось, железные перчатки сразу сомкнутся на плечах маленького лорда-похитителя.       — Ваш отец ждёт вас, юный Господин, — прозвучало неожиданно доброжелательно.       — Д-да… — пискнул Боромир.       — Позвольте я оставлю ваш фолиант здесь, пока вы откушаете? — стражник протянул крепкие руки. Мальчик с облегчением передал тяжёлый атлас. Книга дорога, но запах све­жей выпечки и надежда услышать отцовское объяснение манили куда сильнее.       — Скажите… вы не знаете, что такое «близо́ук»? — спросил он, уже поворачиваясь. Воин переступил с ноги на ногу, однако стойку не потерял:       — Увы, мой лорд. Слыхать не доводилось. За завтраком отец был таким же сдержанным, как и всегда в последние месяцы. С каждым днём его взгляд становился тяжелее, а морщинки на лбу — глубже. Он ел молча, задумчиво водя пальцем по краю серебряного кубка, будто обдумывая нечто важное, что пока не решался сказать вслух.       — Отец, — наконец решился Боромир, отставив в сторону почти нетронутую тарелку с хлебом, — вы знаете, что значит «близо́ук»? Денетор поднял голову, встретившись с любопытным взглядом сына, но в его глазах не было привычной теплоты.       — «Близо́ук»? — произнёс он медленно, словно пробуя незнакомое слово на вкус. — Нет, сын, никогда не слышал. Возможно, это какое-то старое слово из северных земель… Он хотел было добавить что-то ещё, но внезапный шум за дверями заставил его прервать речь. Двери распахнулись, и в зал вбежал запыхавшийся слуга, испуганно замерев на пороге.       — Милорд! Вас срочно зовут… Госпожа… Лицо Денетора мгновенно изменилось. Без единого слова он поднялся и поспешил к выходу, оставив Боромира за столом одного, с тревогой и растерянностью в сердце.

***

Боромир замер у материнской постели, крепко прижимая к груди ту самую книгу, за которую, к его удивлению, его так и не отругали. Отец, казалось, совсем позабыл о его присутствии — всё его внимание было приковано к матери и кому-то ещё, кого Боромир пока не мог разглядеть. Мальчик осторожно приподнялся на цыпочки, вытягивая шею, чтобы увидеть драгоценную ношу, которую его мать так бережно прижимала к груди. В её осунувшемся, но удивительно просветлевшем лице читалось что-то совершенно особенное, доселе невиданное — глубокое, всепоглощающее счастье, смешанное с нежной усталостью и умиротворением. Внезапно из белоснежного свёртка в её руках донёсся тихий, почти неслышный писк, напоминающий мяуканье новорождённого котёнка, и сердце Боромира затрепетало от неожиданного открытия. Теперь всё стало ясно: у него появился брат. «Фарамир». Имя это отец произнёс с такой странной, непривычной нежностью, будто осторожно касался чего-то очень хрупкого и драгоценного. Боромир, глядя на крошечное существо, завёрнутое в белые мягкие пелёнки, вдруг ощутил одновременно гордость и странную тревогу. Теперь в их семье всё будет иначе, и мальчику ещё только предстояло понять, что значит это новое слово — брат.       — Чего желаешь, свет мой? — тихо спросил Денэтор, склонившись к жене.       — Только одного, — улыбнулась Финдэилас, устало, но озорно. — Не брони нашего старшего — она намеренно выделила новый “титул” мальчика, — за то, что он глотает книги быстрее хлеба… И, может быть, кусочек сладкого, для меня. Стражник у изголовья едва заметно скривил губы в доброй усмешке. Боромир, прижимая к груди тяжёлый атлас, осторожно сделал шаг вперёд. Он дотронулся до крохотного пальчика, выглядывающего из пелёнки, и в эту секунду загадочное «близо́ук» улетело из головы: весь мир сузился до тёплой детской ладошки.       — Как мне сердиться, если по пути сюда он засыпал меня вопросами о каком-то странном слове? — Денэтор усмехнулся и, кивком пригласив сына ближе, взял младенца на руки.       — О каком слове, милый? Покажи, Боромир — шёпотом попросила Финдэилас.       — Ты устала, — предупредил Денэтор, но всё-таки устроил Фарамира на сгибе локтя, словно самое драгоценное в мире сокровище. Боромир нетерпеливо раскрыл атлас на странице с ираксом. Мать наклонилась, её светлые волосы упали на страницы, глаза заискрились тёплым смехом.       — Ах, вот в чём дело. Не «близо́ук», а «близок». Видишь, чернила поплыли — буква едва различима. Щёки Боромира мгновенно запылали. Как он мог не догадаться! Такое простое слово, а он построил вокруг него целую тайну.       — Значит… иракс близок к вымиранию? — шёпотом уточнил он, взглянув на отца. Денэтор кивнул, не сводя взгляда с младенца, который тихонько крохотал во сне.       — Многое в этом мире на грани исчезновения, сын мой, — сказал он хрипловато. — Но пока мы помним о них, пока читаем и учимся, они живут — в наших сердцах, на пергаменте… и в тех, кто придёт после нас.       — Не будем о плохом, свет мой, — прошептала Финдэйлас, утомлённо опуская голову на подушки, — Лучше расскажи мне что сегодня на десерт. Боромир, всё ещё пунцовый после недавней ошибки, встрепенулся: — Там живут ираксы! — выпалил он, совершенно серьёзно представляя, как мохнатые зверьки карабкаются по сладким кремовым дюнам. Финдэйлас тихонько рассмеялась — лёгким, серебристым смехом, которого он не слышал целую вечность. Звон этих звуков будто согрел стены палаты.       — В пустыне, милый, не в десерте, — улыбнулась она, тёплой ладонью пригладив волосы сына. — Но если ты станешь есть побольше каши и поменьше десертов, то вырастешь сильным, крепким… и однажды сам увидишь ираксов, где бы они ни прятались. Боромир кивнул так усердно, что прядь выбилась из-под заколки. В эту секунду весь мир снова сузился до неё — до маминого улыбчивого лица, до ласкового голоса, обещавшего приключения, если только он будет достаточно храбр и терпелив. Смех Финдэйлас ещё долго звенел у него в ушах, мягко заглушая тревожные мысли о вымирающих зверьках, о трудных для отца днях и о книге, которую всё-таки придётся вернуть. Всё это казалось не столь важно, пока рядом была мама — живая, улыбающаяся и тёплая, как солнечный луч сквозь окна Белого Города.