Смерть и Абсолют

Запах — это связь. Невидимая, неощутимая, но крепкая и прочная, прочнее многих других. Запах — это история. Это память и чувства. Впрочем, это и не удивительно: вторичный пол сохраняется у сорока процентов населения мира, и для них чувствительность к феромонам лишь обычная данность, которая с веками приобретает множество разных значений. Кто-то по сей день верит в определение истинности по аромату. Учёные же давно опровергли эти легенды, объясняя, что привлекательность одних запахов на фоне других лишь рудиментарная реакция организма на наиболее подходящего к размножению партнёра: привлекательный аромат не единственный в своём роде, а непривлекательный аромат не означает, что с данным партнёром нельзя выстроить крепкую связь. Альфы, омеги, течки, гоны — пережиток прошлого у человечества. С каждым годом всё меньше и меньше происходит на свет людей со вторичным полом, и для них некогда существовавшая система поиска партнёра уже незначительна в современном мире. Но современный мир — это не про кланы шиноби. Коноха соткана из переплетения разных запахов: горьких, сладких, сильных, слабых, нейтральных или разящих от отметин главных омег в кланах. Какаши вдыхает этот насыщенный букет с момента рождения. Лишь многим после он узнаёт, почему часть ароматов душит и вызывает странное желание соперничать, бороться, а другая — смягчиться. Ещё многим после он узнает, что далеко не все альфы так хорошо слышат ароматы, как он и его отец — в этом их превосходят только кланы Инузука и Абураме. Врождённая гиперосмия. Он заточён в невидимой клетке из запахов, как в кричащей на разные лады толпе. Это сбивает с толку, вводит в замешательство — лишь поначалу. С годами к этому привыкаешь, привыкаешь обходить острые грани своих физиологических особенностей, лишь про себя отмечая, как вторичный пол может сказываться на поведении человека и его портрете. Большинство шиноби — альфы: они выносливей, сильней физически, имеют больше в резерве чакры. Характеры, конечно же, у каждого различны, но наличие вторичного пола накладывает отпечаток из знакомых реакций: беглая оценка по чужому запаху, получение из него дополнительной информации о целях, использование своего запаха для устрашения и подавления. Разумеется, есть не только преимущества: у ретивых — несдержанность, пылкость, болезненная реакция на течки; у задавленных — повышенное соперничество, борьба за авторитет, повышенная ценность меток. С годами альф всё больше разбавляют беты, и это проще для всех, поскольку нет фокуса на вторичном поле. Но есть и омеги. Шиноби-омеги весьма обманчивы: стереотипно субтильные и мягкохарактерные они с годами эволюции оборачивают слабости в острозаточенные кунаи, и уже давно входят в стройные ряды ниндзя определёнными типажами. Ирьёнины. Стратеги. Бойцы дальних дистанций. Лучшие в выживании, лучшие в защите, лучшие в том, в чём не могут быть лучшими альфы — в сохранении жизни товарищей. Пока гражданские мнят, что за закрытыми дверями казарм омег насилуют, взаправду ещё Второй Хокаге даёт указ иметь в каждой команде по омеге — повышать процент выживаемости. Впрочем, и слухи не беспочвенны: Какаши знает несколько внутренних дел с пометкой о секретности и неразглашаемости, где фигурируют изуродованные и изнасилованные тела омег. И знает ещё дела, где были отожраны половые органы у альф и изуродованы их тела. От этих бумаг с парой чёрно-белых фотографий тел и мест происшествий тянет железом, архивной пылью и… больным равновесием. Запах. Как много в нём силы и как много слабости. Для Какаши — особенно. За свою неприятно долгую жизнь он так и не может определиться дар это или проклятие. Он не пьёт лекарств для подавления обоняния, поскольку это подавит и другие органы чувств, но — удовольствия от своего обострённого нюха не испытывает, затягивает лицо в маску с малолетства. Он верит в то, что будущее за бетами и что иерархия альфа-омега устаревшая, но — пользуется всеми преимуществами альфы. Какаши рационалист и считает, что жизнь шиноби не должна быть сосредоточена на романтике и поиске партнёра, но… …но в глубине души ему нравятся легенды об истинных. Чёрт побери, да он книгами Джирайи зачитывается, где весь сюжет держится на столпах течек омег, помечении и внезапных встречах с истинным. В жизни такого не происходит: ни безумной страсти от учуянного запаха чужой течки, ни клубка спутанных чувств от чьей-то метки (лишь сухая констатация факта наличия партнёра), ни кого-то уникального. Он с детства ловит чужие ароматы на ветру, как оборванные листья, но по большому счёту это не вызывает ничего, кроме понимания, что есть ещё много таких же, как он. Но всё это до того, как Учиха Итачи пересекает порог штаба АНБУ. Ему всего тринадцать, вероятно, ещё и созревание не началось, а запах прокалывает нос будто иглой, что Какаши нетипично для себя вскидывает удивлённо взгляд над книгой. Тяжёлый аромат, придавливающий, властный. В нём чувствуются древесные ноты, пропитывающие пространство до бетонных свай — такие созвучия свойственны зачастую альфам. Но Итачи определённо не альфа. Хотя в основном Учихи и альфы, но слух про сильного омегу бежит впереди самого Итачи, что ошибки быть не может: и вправду худосочен, невысок, с тонкими чертами лица. Но абсолютно… Абсолютно. Абсолютно. Абсолютно. Какаши моргает, втягивает поглубже аромат сквозь тугую ткань и пробует подобрать слова. Не может. Учиха Итачи тоже не подбирает подходящих за него: кратко представляется, качается в вежливом неглубоком поклоне и уходит к шкафчику в раздевалке. Все альфы в тесном помещении поворачивают вслед головы. Нет, не показалось. У Итачи особенный аромат. Для омеги. Он дезориентирует, путает, заставляет нахмуриться и тратить лишние для профессионалов их уровня секунды на осмысление. Лишь позже, когда раздевалка пустеет, удаётся разобрать весь шлейф аромата по нотам. Сандал и кашемир. Да, древесный сандал разит тяжеловесностью с порога, въедается первым в ноздри, но затем — пудровая сладость кашемира обволакивает, будто шёлком, гладит, насыщает сандаловые глубокие ноты мягкостью. Вдвойне поразительней, что такой запах принадлежит тринадцатилетнему — обычно детские ароматы сами по себе приглушены, сказывается ещё не наступивший пубертатный период, но от Итачи разит как от половозрелого омеги. Впрочем, так ли это важно — остатки мира со вторичным полом полны сюрпризов, никогда нельзя предсказать, что ещё встретишь. Итачи, как и было понятно из его досье, невероятно талантлив и профессионален: на вводных не задаёт лишних вопросов, на первых заданиях работает чётко и быстро, принимая настолько верные в нюансах решения, что ни одна методичка не способна передать такой опыт и расчёт. Итачи рационалист, как и Какаши: ни одной случайной эмоции, ни одного лишнего действия, ни одного неосторожного комментария в сторону коллег. Идеальный. Настолько, что зацепиться не за что. Покатый от изъянов нрав вкупе с поразительными для такого возраста навыками неминуемо вызывает реакцию: несколько альф в команде вне задания начинают искать бреши, давят собственными запахами как прессом, чтобы вызвать невольное подчинение или робость. Но отнюдь. Итачи в общей душевой, застланной клубами пара, не поводит и бровью на резко усилившиеся запахи, в безразличии намыливает мочалку, брякает деревянным стулом перед зеркалом, смывает из шланга пену со спины. К моменту, когда заходит Какаши, сами альфы от такого непробиваемого хладнокровия впадают в робость, их напор спадает без одёргиваний. Шлёпают босые ступни за их спинами, и альфы, дрогнув, спешно поднимаются, уходят молча. Какаши провожает их недолго взглядом, сразу выявляет по шлейфам кто это начал и кто участвовал, делает мысленную пометку напомнить про правила внутри команды и, хмыкнув, садится рядом с Итачи. — Достойно, но игнорирование тоже имеет последствия, — говорит как невзначай, брякая подставляемым ведром. Длинные чёрные волосы прилепают ко лбу и скулам, водорослями опутывают плечи, шлёпают по щекам, когда Итачи оборачивается. — О чём вы? Какаши встречает угольно-покойный взгляд глаза в глаза. И расплывшийся по всему кафельному полу сандал и кашемир — в жаре и пару душевой он вязкий, мучительный, сладкий до лёгкой боли в висках. Какаши прищуривает глаза в миролюбивой улыбке. — Да так. Это первый раз, когда он начинает что-то подозревать. Второй раз происходит во время течки: запах Итачи и без того насыщен, а во время юношеской течки становится буквально удушлив — вкусно, приятно-сладостно удушлив — и пара омег из отряда предлагают пилюлю-блокатор запаха, чтобы не сбивать остальных членов команды. Итачи смотрит, не мигая, сквозь прорези маски на протянутую капсулу. Несколько секунд молчит и лишь после, заметно по потухшему алому, принимает, качает мелко головой в знак сдержанной благодарности. Какаши не нужно видеть его лица под глиняной маской, чтобы заметить настолько редкую и по-подростковому смущённую… потерянность. Свой собственный запах в обычное время слышишь редко, он как очертания носа в обзоре, однако во время течки или гона волей-неволей начинаешь улавливать. Но Итачи абсолютно… Абсолютно. Абсолютно. Абсолютно. Какаши с немой благодарностью на мгновение прикрывает глаза, когда слышит, как преследующий его аромат сандала и кашемира отступает, остаётся лишь слабым флёром на одежде. Через месяц Итачи подходит после собрания в штабе к Какаши и уточняет, что значит в завершении общая фраза “конец чайной церемонии”, и Какаши окончательно убеждается. — Ты не чувствуешь запахи. Не вопрос — утверждение под захлопывание книги. Итачи моргает, смотрит съедающей чернотой насквозь. — Врождённая аносмия, — подтверждает. Какая ирония: для Какаши весь мир соткан из ароматов, а для Итачи их не существует. Переводит изучающий взгляд. — Этого не было в досье. — Медкомиссия не проводила тестов на обоняние, в детской карте это раньше было указано. Детской… Какаши смотрит на ещё не вытянувшегося Итачи с начинающим ломаться голосом и думает, что по сути он до сих пор ребёнок. Отводит взгляд, убирая ладони в карманы. — Следует предупреждать. Отсутствие обоняния может стать причиной провала миссии. — Понимаю. Моя ошибка. Извещу всех остальных членов команды в сжатые сроки. Молчат. Им и говорить особо не о чем. На секунду Какаши поддевает изнутри чем-то, что отдалённо похоже на… тоску. Нет, не от отсутствия обоняния у Итачи вовсе, нет: это мелькнувшее чувство кажется настолько личным, глубоким, незнакомым, что сложно вообще понять, к чему оно привязано. Итачи стоит. Какаши стоит. Эта пауза между ними кажется и естественной, и неестественной одновременно. Наконец Какаши выдыхает, чуть втягивает на вдохе воздух с уже знакомыми до боли нотами сандала и раскрывает книгу. — Мой запах похож на аромат зелёного чая, — отвечает, опуская взгляд на строки. — Это просто шутка. Итачи моргает. — Понял. Нет, вряд ли он что-то понял: ему неизвестен сам по себе запах чая, впрочем, как и юмор. Итачи тринадцать, он не улыбается и не имеет ни малейшего представления о том, что Коноха создана из переплетений разных запахов. Он не представляет даже как пахнет он сам. Итачи верен своему слову, и вскоре в штабе все становятся извещены о его особенности восприятия. Это отвечает на многие вопросы, однако вместе с тем и вызывает новые: — Ну ладно, запахов он не слышит, ну вот… ауру, не знаю, феромоны?.. Организм же должен воспринимать знаки от других!.. — Тебя просто унижает то, что он не в курсе, что ты альфа. — Да не в этом дело!.. Чёрт, он мальчишка ещё, причём тут это?!.. — Я согласна, он должен же это как-то различать. Раз у него есть вторичный пол, то и сигналы он тоже должен распознавать… — Ох, вы ещё про истинных попомните, не знаю… А вдруг он как в сказке про трёх омег начнёт чувствовать аромат только истинного!.. Какаши слушает из-за стенки пересуды, прежде чем войти и всё стихнет. Истинный. Да, заставить АНБУ вспомнить такое слово может только кто-то уникальный. Но Итачи абсолютно… Абсолютно, абсолютно, абсолютно. Брякает скамейка, клацает поднос по столешнице, и Итачи вскидывает взгляд на присаживающегося напротив Какаши. За столом рядом сидят ещё несколько шиноби, но они слаженно и молча поднимаются со скрипом со своих мест, стоит Какаши бросить короткий искосый взгляд. Рассаживаются по залу, выравнивают общий тон приглушённых разговоров. Какаши смаргивает и оттягивает маску с лица. Обычно люди их круга сдержанно проявляют удивление и интерес, но это всё же видится на дне их глаз, однако Итачи и здесь не изменяет себе: ещё до того, как Какаши покажет лицо, он падает взглядом обратно в тарелку с рисом. Ни удивления, ни интереса — безразличие на грани с вежливостью. Какаши берёт в руки палочки и тоже опускает глаза. — Хотел уточнить несколько нюансов перед тем, как выйдем на следующее задание. — Хорошо. Хорошо да хорошо… Без маски воздух полнится, пульсирует этими разношёрстными шлейфами: во время обедов Какаши не любит находится в подобных закрытых помещениях, нет никакого свежего протока воздуха, чтобы развеять концентрат, но разговор с Итачи определённо стоит того, чтобы потерпеть пятнадцать минут. Их стол будто накрыт куполом из сандала — настолько мощный, стойкий, сильный запах. Неудивительно, почему Итачи легко спутать с альфой: он чертит свои границы, сам того не замечая. — Ты различаешь вторичный пол у других людей? В возникшую паузу рассыпаются тихий смешок за соседним столом, клацанье палочек по тарелке, шорканье сандалий уходящих. Итачи смотрит недолго в стол. — Плохо, но различаю. Какаши поднимает миску с супом, отпивая. — Как именно различаешь? На этот ответ требуется ещё больше времени. Итачи моргает, межде чем ответить. — Визуально, иногда по поведенческим характеристикам. — Конкретней. Поднимает взгляд. Скоро Итачи четырнадцать. Какаши готов дать свою руку на отсечение, что, едва ему стукнет шестнадцать, все альфы с ума сойдут. Не за право стать партнёром, нет, — за право первыми отожрать кусок. Как мужчина-омега он точно не станет приносить потомства: старший наследник великого клана, высокоранговый шиноби — все процедуры по беременности с его вводными проблематичны и даже унизительны, скорее всего ему подыщут женщину-бету в жёны, чтобы исключить ненужные проблемы. Но все альфы Конохи уже ждут его, они пропитаны его запахом и сидят на цепи в ожидании старта. До женитьбы Итачи каждый будет рвать жилы просто за право одной ночи. И это при хорошем варианте. При плохом… — По реакции на себя, — взгляд Итачи цепок, тяжёл и леденяще спокоен: иногда Какаши кажется, что он больше принадлежит взрослому, чем тринадцатилетнему подростку. Впрочем, дети с такими навыками всегда взрослеют слишком рано. Какаши хмыкает, опускает глаза в лёгкой задумчивости. — Конкурируют… — Омеги. — Хотят подмять и завладеть… — Альфы. Какаши вдруг вспоминает нечто забавное: как-то один бета сказал ему, что не понимает, отчего второполовые придают такое значение запахам и почему это должно становиться мотивами для их действий. Какаши в детстве тоже этого не понимал, всё казалось таким простым: ты человек, а не животное, тобой должен управлять разум, а не переросшие в раздел рефлексов остатки инстинктов с незапамятных времён. Но когда он стал старше, всё открылось как на ладони. Когда всю жизнь посвящаешь рациональным поступкам, вдруг обнаруживаешь вместо жизни… зияющую пустоту. Ты не привязываешься ни к кому, потому что это не рационально. Ты боишься открывать дверь в личное, потому что это чревато большими рисками. Ты затягиваешь лицо в маску, чтобы не чувствовать животного в себе как можно дольше, но в итоге… Ты можешь когда-то не услышать тяжёлого запаха сандала и кашемира, позволив себе просто насладиться им без долгих логических цепочек. Какаши посмеивается — не может не признать, что дышать воздухом, пропитанным Итачи, ему до боли приятно. Он тоже альфа. И он понимает логику других альф только потому что один из них. Он знает, что другие начнут бороться, потому что… и сам хотел бы бороться. — Мой ответ неудовлетворителен? — Итачи спрашивает в ответ на смех. Какаши вскидывает на него ещё прищуренный от тихого смешка взгляд, поджимает в незначительности губы. На секунду он даже забывает, что сидит с опущенной маской, и его выражение лица просматриваемо, как горизонт со шпиля. Да и Итачи в редкую секунду показывает уязвимость: чуть опускает брови в непонимании, слегка по-котовьи наклоняет голову. — Удовлетворителен, отчего бы нет, — спокойно жмёт плечом и, опустив глаза на тарелки, цепляет палочками дайкон. — Но ты не сразу понял, что я тоже альфа. Он знает, что попадает в точку. Итачи, судя по силе сжатия палочек, примиряется с разоблачением. — Вы нетипичны. — Буду считать за комплимент. — Вы не реагировали на меня. Какаши вскидывает исподлобья прищуренный в беззвучном смехе взгляд. — Наша задача хорошо скрываться во всём, не так ли?.. И на секунду — короткую, трепетную — у Итачи изламываются в осознании брови. Какаши запоминает его чуть потерянное выражение лица, хмыкает и опускает глаза. Правда в том, что он отреагировал. Но внутри было чёткое, нерушимое ощущение, как этот стойкий запах, опоясывающий их стол. Это его. Ему не нужно бороться и сражаться за право первенства. Какаши абсолютно… Абсолютно. Абсолютно. Абсолютно. Да, Какаши абсолютно. Это чувство было незнакомо ему до прихода Итачи в АНБУ, но едва оно возникло, то стало нерушимой основой жизни. Это не было чем-то волнительным и подкашивающим, это не было странным и смутным. Простое понимание лишь встаёт в пазы на нужном месте. Всё так. И никак иначе. Признаться честно, после появления Итачи в своей жизни Какаши стало особенно любопытно перечитывать книги Джирайи на моментах с истинными. Столько эмоций, столько всплесков гормонов, неудержимой страсти… Жизнь на деле показывала, что наличие кого-то истинного никак кардинально не сказывалось и не толкало на безумства. Только добавляло новых нюансов. Какаши чувствует аромат Итачи загодя, за множество километров: знает, когда возвращается с миссий, знает, в какой части Конохи находится. Он не отслеживает это специально, не снимает маску и не принюхивается, просто в голове вспыхивает как индикатором, что Итачи находится на юго-востоке или северо-западе. Периоды его гона физически подстраиваются под график течек Итачи. Даже если Итачи пьёт блокираторы запаха, Какаши чувствует на себе, что подходит время или идёт на спад. И раньше у него бывали наслоения на чужие периоды омег, и организм за много лет был привычен к повышению либидо, однако с Итачи это проходит особо остро: он мастурбирует по пять раз на дню, сложнее становится подавлять раздражение в присутствии других альф, что часто выливается в приказной тон до сухости и незапланированное подавление чужих запахов в радиусе. В присутствии Итачи это становится ещё невыносимей, так что после двух прожитых гонов Какаши смело даёт Итачи рекомендации для назначения новым капитаном и выдыхает с облегчением, когда они реже пересекаются в тесных помещениях. Вкусовые предпочтения сравниваются, и в периоды течек Итачи у Какаши начинает проявляться склонность к отказу от своей еды — какой-то забитый в голову рефлекс оставлять еду для омеги, отслеживать краем глаза, что он питается, а если нет — предлагать под разными предлогами еду по вкусу. Об этом отчего-то не писал Джирайя, и такой пищевой альтруизм становится откровением, однако не слишком постыдным: многими это воспринимается как просто желание помочь молодому. Секс становится… пресным. Не сказать, что у Какаши до этого частенько был секс, но редкие встречи с бетами вполне приносили удовлетворение, однако после запаха Итачи появилось нерушимое ощущение отсрочки и перебивания аппетита чем-то безвкусным, беглым, не особо нужным. Уже знакомые любовники или любовницы спрашивали, неужели не хватает запаха омеги или течки, на чём там повёрнуты все альфы для возбуждения, и Какаши, раскуривая одиночную сигаретку на подоконнике, оглядывался, слушал и просто прищуривался в нечитаемой улыбке. Он знает, чего ему не хватает. Но слишком рано. Итачи пятнадцать. Как быстро минует год с небольшим, время течёт сквозь пальцы, как сгустившаяся смазка с алыми вкраплениями на перевязки. Какаши хотел бы сказать, что за это время плотно прорастает узнаваемой фигурой в кругу Итачи, но отнюдь: они по-прежнему коллеги. Разговаривают в основном о работе, реже — о вкусе еды без запаха. Давний эпизод с подсаживанием на обеде чуть меняет градус их взаимоотношений, но не более того. Один раз Итачи из пустой вежливости спросил, что он читает, но Какаши лишь сказал, что это книги Джирайи. Дальше разговор не ушёл. Итачи коротко сказал “понятно”, и Какаши в который раз для себя усмехнулся, что его “понятно” означает для него полное непонятно. Итачи Учиха — закрытая книга. Может, лишь открытая на первой странице, но брошенная вовсе не из-за скуки, а по причине, что с первой строки понял, что это будет чем-то значимым, и отложил на время, чтобы прийти к ней морально готовым. Но готовность — понятие специфическое. Какаши единоразово замечает по запаху в мусорке душевой снятую обвязку с густым запахом сандала — это удивляет, поскольку омеги в штабе научены до рефлекса устранять все вещи гигиены со своим запахом, в том числе и обвязки при течке. И уж тем более Итачи. Нет, он педантичен. Даже при полной аносмии научился приглушать собственный запах, чтобы не тревожить других. Позже Какаши находит такую же обвязку совсем в нетипичном месте: мусорка в переулке за ресторанчиком неподалёку от резиденции. Это точно не Итачи. Заметить подобное было бы сложно, учитывая, что в этот раз обвязка тщательно запакована в ароманепроницаемый пакет для вещественных улик и засалена по краям бинтов как от регулярного трения пальцев. Заметить сложно, но не для того, у кого обострено обоняние. Какаши держит в руке тряпку с редкими прожилками крови и прищуривается. Внутри клокочет животное, неподконтрольное — ярость. Как будто кто-то грязной рукой с гнойниками и фурункулами залез во что-то личное, стерильное: шарил, нарушал порядок, громил предметы, не зная ни их смысла, ни ценности. Сам Какаши туда не лез, не позволял себе, сдувал пылинки и проявлял бесконечное уважение, чтобы какая-то мразь в одночасье осквернила всё это. Он сжимает обмотку в ладони и — тресь! — одним вливанием чакры обугливает электричеством, сжигает, подобно огню. Следующим утром он стоит деланно-лениво на входе штаб, прислонившись спиной к стене. Делает вид, что читает книгу как обычно, но на деле — расщепляет по нотам каждый запах проходящего мимо. Запах второго пола, физические ароматы тела, что ел на завтрак, каким мылом моет руки, через какую улицу проходил, вобрав одеждой гарь из ресторана. Проходящие мимо качают головами в приветствии, Какаши отзывается нейтральным голосом, не поднимая глаз. Жасмин, лёгкий пот после тренировки, яичница, жидкое мыло без запаха… Нет. Эвкалипт, обычные месячные, одежда пропитана паром из рисоварки и раменной на соседней улице… Не то. Пачули, не завтракал, запах ментоловой пасты, призвук спермы, дезинфицирующее… Сандал и кашемир. Какаши резко вскидывает взгляд, и проходящий альфа вздрагивает, случайно поймав его на себе. Он всё понял. — Ко мне в кабинет. — Д-да, капитан!.. Какаши захлопывает книгу и идёт следом за ним, впервые не заметив, что сам Итачи подходит к зданию. Разговор в замкнутом квадрате комнаты проходит тихо, но напряжённо: помещение переполняется запахом зелёного чая, разрастается по масштабу до полей, на которые обрушился ливень, и обыденно спокойный аромат становится душащим, пронизывающим, от такого легко начнётся мигрень. Альфа из его отряда стоит, вросшим в пол, вытянувшись по струнке, но по плечам заметно, как он пробует сжаться, втянуть голову в них вместе с носом. Его запах невозможно услышать — аромат зелёного чая режет глаза, слизистую носа, скатывается горчащим по трахее. Какаши не сторонник борьбы между альфами вне заданий, но сейчас он давит-давит-давит, как пресс, потому что это единственный приемлемый вариант злости, которую он может обрушить. Альфа сознаётся быстро, он будто уже был разоблачён: нервно раскаивается, божится, что подобное не повторится, готов принять любое наказание и отстранение от службы за свою несдержанность. Но Какаши мало его лепета. Мало. Он абсолютно, абсолютно, абсолютно… Он хочет знать, кто дал ему это моральное право. Кто внушил ему, что с Итачи — можно. С Итачи нельзя. Никому. Никому. Никому. В какой-то момент Какаши ловит себя полусидящим на краю столешницы со впихнутыми в глубину карманов ладонями: он сверлит темнотой немого взгляда стоящего и уже откровенно трясущегося, как под пыткой, своего подчинённого, который, запинаясь, сглатывая, шмыгая позорно носом, рассказывает по десятому кругу о том, что у него давно никого не было, что омеги всегда выбирают не его и что он поклялся себе, что похищенная обвязка после течки меньшее, что он может сделать в таком состоянии, ему просто нужно было это почувствовать, а Итачи… Итачи видел его, но ничего не сказал. И он посчитал, что он разрешает. Он вовсе не знал, что Какаши и Итачи, ведь не было метки и… — Хватит, — обрывает ледяным тоном Какаши, зажмуриваясь: уже и до него доходит, что в комнате буквально нечем дышать, он устраивает газовую атаку, к тому же альфе, который его слабее. — Отстранение на неопределённый срок. Это пойдёт под запись в твоё дело. Не можешь контролировать себя, значит не можешь контролировать ничего. Иди. Альфа преломляется под девяносто, благодарит сдержанно и сухо. У него уже дёргаются непроизвольно пальцы от сокращения мышц — Какаши перегибает. Какаши массирует переносицу с закрытыми глазами, пережидая, пока несчастный скроется из его поля зрения и обоняния. В раскрытую дверь замывает прохладно-подземельным воздухом штаба, разбавляет концентрат. Когда Какаши выходит, шоркая подошвами, покойно-бархатный голос раздаётся из-за спины: — У нас уже недобор кадров. Какаши удивлённо оглядывается из-за сутулого плеча — впервые он не почувствовал его. Разумеется: он только что был заперт в той комнате с самим собой, со своей животной сутью. Он чувствовал только себя и свою ярость. Итачи скоро шестнадцать. Он вытягивается, остреет, загрубевает на глазах, и теперь в худо-жилистой фигуре с длинными ногами едва опознаётся тот тринадцатилетний мальчишка. Лишь по лишённому эмоций чёрному взгляду. И — отросшему хвосту вороновых волос, шёлком перекинутых через плечо. Запах сандала и кашемира приглушён до расстояния пары метров — поразительный прогресс с его диагнозом. Итачи отстраняется от стены, расплетая руки из сложенных накрест. Какаши хмыкает, почувствовав в его словах назидательский укор: с возрастом его рациональность медленно, но верно перерастает в лёгкое поучительство, и Какаши бы напомнить о субординации и равенстве их статуса, но до смешного не хочется. Он лишь тепло прищуривает глаза. — Я просто на опыте знаю, чем подобное заканчивается. Итачи шоркает почти беззвучно подошвами сандалий, подходя ближе. Высок как мужчина, но ниже чем любой из альф. Прохладная чернота взгляда сканирует бесстыдно лицо под маской. — И чем же, Какаши-сан? Этот голос. В какой-то книге писали, что запах всегда будет сочетаться с голосом, и Какаши нашёл интересной эту мысль. А теперь видит воочию. Абсолютно. Плечи непроизвольно опадают, расслабляется подобранный до каменной твёрдости пресс. Какаши полуоборачивается, мычит чуть задумчиво, беспечно. Сандал и кашемир отныне его личный успокоитель. — Дело 133. Ознакомься, если интересно, — прищуривается в нечитаемой улыбке, чуть наклоняя голову: отчего-то он прекрасно знает, что его улыбка не проведёт Итачи и он понимает, что в картонной папке вовсе не забавный курьёз задокументирован вместе с чёрно-белыми фото. — Впрочем… неважно. Мне больше интересно другое: ты действительно разрешил?.. Итачи смотрит прямиком в глаза, молчит. А затем — смаргивает, огибает Какаши, будто собирался идти дальше по коридору. Щёку как охлёстывает сандаловой веткой. Какаши с природной естественностью встаёт по правое плечо и равняет свой шаг. — Это естественно, — как можно более суше отвечает спустя паузу, но Какаши привык к ним: Итачи не из тех людей, кто говорят или делают, не подумав, каждое его слово как расчитанный шаг в шоги. — Мой запах его привлекает. По правилам, если обвязка устранена из места скопления альф, то дальнейшая её судьба никого не интересует. Какаши, не сдержавшись, фыркает, качает головой. — Вся Коноха — это, можно сказать, скопление альф, — улыбается под маской, смотрит в чёрную поволоку дальности коридора. — Наверное, за исключением квартала Нара. Вот там-то безопасная зона для всех омег… — Вы считаете, что я могу находиться в опасности? Не “находится”, а “может находиться” — да, Итачи определённо не из тех омег, которым требуется защита, и он об этом прекрасно осведомлён. И всё же… Сандалия шоркает в остановке. Итачи, чуть помедлив, останавливается на шаг впереди, оглядывается. Какаши долго смотрит в его полные черноты глаза. Уверенный, спокойный, испытывающий чёрный взгляд. Неприлично талантлив и гениален. Неприлично силён и бесстрашен. И неприлично… молод. Молод настолько, что становится страшно вкупе с другими показателями. Какаши тоже таким был: слишком юным и слишком талантливым. Он знает этот холодный взгляд походя, знает, как в юности кажется, что проблемы других тебя мало касаются и это никогда не будет про тебя. Но жизнь, увы, оборачивает любую уверенность в труху. — У тебя есть близкие альфы? — вопросом на вопрос отвечает Какаши, не отводя глаз. У Итачи чуть напрягаются на переносице брови, но не более. Его лица редко касается что-то эмоциональнее размышления и сосредоточенности. — Нет. Какаши невольно дёргает уголком губ под маской, хмыкая, опускает глаза в раздумье. Фугаку — альфа. По доносящимся из клана Учиха слухам младший его сын тоже проявляет первые признаки альфы, но пока его вторичный пол неточен. Ещё у Итачи есть друг Шисуи — бета. Никто из них не подходит. Какаши думает, разглядывая бетонный пол. Шутка или ирония: он единственный относительно близкий к Итачи альфа, которому можно довериться. Знал ли это Какаши?.. Определённо. Собственные раздумья вмиг становятся такими забавными и глупыми, будто он делает вид, что выбирает между собой и собой. Будто он не знает, что так должно быть. И будет. — Хотите предложить мне поставить вашу метку? — бархатный тембр особо приятно раскатывается по глухому коридору. Какаши усмехается тепло, вскидывая глаза. Итачи не чувствует его запаха, но может ли быть такое, что он интуитивно улавливает их связь?.. Он не знает. Очередная загадка в загадочном Итачи. — Временную, разумеется, — поводит незначаще локтями вместо рук Какаши и прищуривается с нечитаемой улыбкой. — Обязательств это никаких не несёт, обычная перестраховка. Итачи смотрит. Смотрит, смотрит и… Днём в штабе совсем никого. Обычно АНБУ приходят ранним утром или вечером, в зависимости от графика и выполненности задания, но крайне редко это происходит в середине дня. Пустые коридоры, эхающие вслед шорканью шагов. Одинокое звяканье ключей на связке. Покинутые переговорки с распахнутыми дверями и закрытый на ключ медпункт, пропитанный едким запахом спирта и обеззараживающих. Какаши вскрывает дверь ключом, что похрустывает приятно-успокаивающе в замке. Запах сандала доносится неподалёку, и, когда дверь открывается, Итачи выходит из соседней переговорной. — У тебя получается лучше и лучше, — комментирует вместо приветствия Какаши, не поднимая взгляда на беззвучный шаг и пряча связку в карман. — Тяжело контролировать на постоянной основе, — всё так же равнодушно отвечает. Какаши привык, Итачи просто плохо отражает голосом эмоции: сейчас он наверняка имел в виду, что делится чем-то личным и редко неполучающимся. Безэмоциональность — это хорошо для их дела. Плохо — для личных разговоров. — Ну, говорят, что метка физически его приглушает, — оглядывается за плечо, щуря в улыбке глаза. — Проходи. Какаши всегда нравились медпункты и больницы — за выжигающим слизистую носа запахами спирта невозможно ничего уловить из других запахов. Временная передышка для обладателей гиперсомии, может, оттого Какаши и травмируется частенько, лишь бы услышать вместо тысячи ароматов простой белый шум из спирта. Впрочем, запах Итачи примерно равный по силе спирту — древесная тяжесть вплывает в обезличенное от запахов помещение, уплотняется возле самого Итачи, не в силах захватить пространство, а после — осаживает будто утренней дымкой понизу. Прикрывается дверь с вкрадчивым щелчком. Брякают стеклянные дверцы шкафа с обеззараживающими, булькает бутылочка, смачивая вату. Итачи, коротко оглядев медпункт, в котором он никогда не бывал, присаживается полубоком на кушетку. Оправляет хвост волос за плечо, закатывает ниже ворот чёрной водолазки, обнажая белую-белую шею с выдающимися тенями позвонками. Какаши стреляет искоса взглядом на его спину и сразу — отводит. Внутри распирает: будто в грудной клетке появляется шар, пульсирующий, жаркий, с тонкой оболочкой, готовый рвануть и разбрызнуть по телу всё то, что в нём копится. Итачи соглашается на мечение из практических соображений. Какаши — из абсолютно… Абсолютно. Абсолютно. Абсолютно. Втянуть поглубже носом спирт, успокоиться. Достать из папки бланк посещений, начать неторопливо заполнять, отмечая кто, с какой целью и какие препараты были использованы. — Для понимания радиуса запаха нужен кто-то со вторичным полом, — говорит вполголоса Какаши, поскрипывая ручкой по бумаге. — Помогает кто-то из клана?.. Потрескивает накаляющаяся лампа под потолком. Гуляют белильно-голубые блики по плиткам. Они одни в крохотном белом помещении. Одни на весь штаб. Одни. — Мать. Какаши чуть задерживает руку над полем с датой. Щурится, вскидывает беспечно взгляд на висящий календарь над тумбой, смотрит в нарисованного мультяшку в углу с диалоговым окном “Ваше здоровье — самое важное, что у вас есть!” Здоровье, хах. Какаши поставил бы его в конец списка своих ценностей. А на первое — сандал. Чёрт. Едва не описывается, ставит жирную кляксу из чернил вместо единички. — Не волнуешься? — с фальшим сглаживающим смешком перебивает Какаши пульсирующую паузу. Продолжает скрипеть ручкой. — Не вижу причин для этого, — ровно, обезличенно. — Для меня мечение не имеет значения. Последняя цифра выходит смазанной, беглой, неаккуратной. Какаши цыкает сам себе под нос, но откладывает ручку. Поднимает приготовленный бутылёк и вату. Сам не знает, зачем смочил его до того, как заполнил журнал посещений, приходится выкинуть уже подсохшую в мусорку с железным постуком крышки и взяться за новую. А, марля. Точно. Какаши слишком нерасторопный. Слишком. — По легендам метка имеет огромную силу… — чтобы скрыть свои промахи, невзрачно-рассуждающе продолжает говорить он: неважно о чём, важно просто говорить, показывать голосом расслабленность. — Раньше её считали меткой “открытых глаз”: в процессе мечения омега мог увидеть истинного и путь к нему, если метил его не он… А если же метил истинный, то мог увидеть будущее. Всё готово. Какаши берёт небольшой железный поднос и нарочито шоркает приближающимися шагами со спины, осаживается позади на кушетку. Итачи вдруг поводит головой, оглядываясь. Впритык его лицо ещё привлекательней: такая знакомая усталость в мешках под глазами, такая взрослая юность в мелких белёсых шрамах под скулами. Тонкие обветренные губы, очаровательно острый кончик носа, лисий разрез глаз. И темнота — блаженная, опутывающая, чарующая на дне глаз. Какаши слишком привык к своему шарингану в отражениях по утрам, так что шаринган Итачи его никогда не поражал. А вот сам оттенок глаз в спокойствии… Можно сказать, что у Учих все такие, но это не правда. У Обито были более светлые глаза, более дурачиские, детские. У Итачи абсолютно другие. Абсолютно. — Вы верите в истинных? — размыкает сухие губы. Какаши хочет невольно дёрнуть взгляд к ним, но не дёргает. Смотрит, утопая, во мглу напротив. Сидят напротив. Сливаются запахом зелёного чая и сандала. Чайный дом — так, наверное, можно их описать. Какаши, выждав паузу, усмехается, заставляет ткань маски натянуться мелкими складками на щеках. — А ты?.. У Итачи напрягаются брови. Да, вблизи намного лучше видно. Может, и ровный голос без лишних оттенков, может, и невыразительное на эмоции лицо, а в деталях, чёрточках, нюансах — живой, молодой, дышащий. Расслабляются брови на переносице, распрямляются. Вздрагивает веко, Итачи смаргивает, чуть задумчиво опускает взгляд с глаз Какаши ниже. Там, где торчит угол подноса с колен Какаши, где упёрта его ладонь в кушетку и где сам Итачи упирает руку в полуобороте. Разница в пару миллиметров. — Не думаю, что это существует вне легенд, — собирает мысли в слова, облачает их в бархат тембра: приглушённый, насыщенный, как запах. Какаши смотрит на его опущенные чёрные ресницы, подмечает каждую дрогнувшую. — С точки зрения физиологии это лишено смысла. Какаши хмыкает тепло под маской. — Не всё в этой жизни подчиняется логике, увы. Итачи вскидывает резко взгляд, как ножом режет. — Так значит верите? Какаши, не выдержав, прыскает защитным смешком в сторону, чуть качает головой. У Итачи поразительное свойство — загонять в угол, а когда загоняешь его, он выскальзывает оттуда, будто уж в масле, делает так, что ты оказываешься на его месте. Омега, а не приемлет собственных слабостей. Совсем как альфа. Какаши переводит прищуренный в смехе взгляд обратно на Итачи. — Не верю, а знаю, — щуря по-плутовски веки, отвечает. Итачи вышибают из колеи чужие нечитаемые эмоции: он так по-детски откровенно недоумённо смаргивает, изламывает брови в попытке понять. — Знаете, что это существует?.. — Скажем так. — Вы нашли истинного, — ставит точку без лишнего вопроса, совсем не даёт увиливать. Какаши молчит. Смотрит со смешинками в глазах на его серьёзность. Они довольно похожи, так что этой оставленной паузой его не проведёшь — говорить лишнего в желании пооткровенничать он не станет. Итачи выдыхает шумно, носом: смаргивает снова, опускает в новом витке мыслей взгляд на пол, едва заметно двигает радужками под сенью ресниц, размышляя. — Каково это?.. Очередь Какаши глубоко втягивать воздух носом: он поднимает голову, щурится в подборе слов на резко-белый свет лампы, думает обо всём и ни о чём вообще. — Приятно. — Всего?.. — Ну, в нашей жизни слишком мало приятного, так что и это — пик. Какаши опускает голову, уже ловя сканирующе-внимательный взгляд на себе. Пробует поймать в лице Итачи эмоцию разочарования или чего-то, что выдало бы в нём тоже сомневающегося, тоже где-то в глубине души верящего, что всё это не бывает просто… Итачи выдыхает снова — невозможно считать с каким оттенком. Смаргивает, поскрипывает обивкой кушетки под пальцами, смещаясь, и отворачивается обратно, поправив хвост. — Надеюсь, он не против вашей метки на мне. Он абсолютно не против. Какаши смачивает ватку в перекиси, закрывает бутылочку. Кладёт одну ладонь на свободное плечо Итачи, другой — мягко, бережно протирает видимый над водолазкой кусок белой шеи, приглаживает редкие тёмные волоски к основной черте волос. Отклоняется, готовит марлю с пластырями и ватой, откладывает удобно на колено, а поднос — подальше на кушетку, чтобы не мешал. Пододвигается ближе. Поддевает кончиком пальца край своей маски. — Будет немного больно. И — раскрыв рот и обнажив чуть островатые зубы, как у всех альф, накрывает подставленную сзади шею. От укуса в шею, поверх позвонков и сухожилий — никакого по-вампирски популярного изгиба шеи и плеча — Итачи не дёргается, но явственно стискивает собственный хвост волос в ладони, поджимает челюсть. Какаши впервые ставит метку, потому не знает, насколько он аккуратен. Чувствует только, что на язык капает горячее с железным привкусом и даже во рту разливается, попадая в нос… Абсолютный аромат. Запах заглушает вкус, заглушает спирт вокруг, он проникает, кажется, в самый мозг и разрывается тысячью игл, пронизывая каждый нейрон. Сандал и кашемир. Сандал и кашемир. Он вливается в Какаши, течёт по горлу, и нет лучшей награды для альфы, чем испробовать запах омеги таким образом. Он теперь его часть. Он теперь в нём. Итачи сглатывает сухо, и Какаши будто своим телом ощущает вибрацию, прошедшую по горлу — непередаваемые ощущения. Он будто чувствует его. Живёт в нём. Что-то подсознательное толкает мазнуть влажным от прилива слюны языком по захваченной кожи меж зубов: ласково, терпко, успокаивающе, даже немного дразняще. Кончики пальцев Итачи вздрагивают на обхвате хвоста — он чувствует. Не запах, но его — Какаши. Какаши смотрит из-под полуприкрытых век на едва видимый полупрофиль из-за завеси чёрных волос. Он хочет остаться так навечно. Но пары долгих от эмоций секунд вполне достаточно для процесса мечения. Приходится сморгнуть и разжать зубы, остраниться, нервно подхватив пропитанную едким ватку, утереть в лёгком омерзении к самому себе за слабость с уголков губ кровь. И лишь за тем — новой, нетронутой, специально подготовленной для него — обработать лунки, оставшиеся от зубов, стереть кровь. Какаши наклеивает поверх ранки пластырь с марлей и ватой, выдыхает. Итачи перед ним сидит некоторое время, не двигаясь. И только потом — опускает в расслабленности плечи, поправляет ворот водолазки, скрывая пластырь. Метка — это то же, что и запах. За много лет она порастает миллионами интерпретаций, значений, легенд, что невозможно вычленить среди всего единоверное. После мечения Итачи коротко говорит на выходе, что будущего не видел, впрочем, как и вообще чего-либо, кроме больничной стены. Какаши, запирая дверь, вдруг прыскает смешком, следом поджимает губы, чтобы совсем не рассмеяться в голос, а потом — прорывается чистым, откровенным и таким же молодецким. Какаши всего двадцать два. Он и не помнит, когда бы так в юности смеялся, но вдруг его раздирает по кускам от заливистого смеха. Может, виновата лёгкая эйфория — всё же мечение имеет не только физический вес, но и моральный: где-то в глубине головы оседает тяжёлым и приятным, что Итачи теперь, по сути, омега, связанный с ним. Его омега — звучит одновременно отвратительно и прекрасно, Какаши качает сам себе головой, не зная, на какой грани этой фразы остановиться. И останавливается на привычном для себя — наблюдениях. Метка у Итачи сразу вызывает невольный ропот в АНБУ, ведь теперь каждый альфа и омега чувствуют по изменившемуся запаху, что Итачи не сам по себе. Альфы становятся сдержаннее и равнодушнее — кто-то сразу вычленяет призвук зелёного чая в шлейфе сандала и кашемира, кто-то просто понимает, что уже не будет первым и теряет соревновательный интерес. Больше всего Какаши переживает за реакцию клана, но, судя по всему, Итачи быстро обозначил, что это лишь служебная необходимость. Однако пара полицейских всё же отвешивают в затылок тихие комментарии, что Какаши становится всё более… мягко говоря, наглым. Шаринган Фугаку оставил ему. Теперь и будущий наследник носит его метку. “Не к добру это”. Какаши, читая книгу у себя на кровати в свете закатного утра, оглядывается на серое небо за окном и думает: и вправду ведь, неспроста, жизнь его из раза в раз связывает с кланом Учиха. Напарник. Друг. Его наследие. Итачи. Коллега. Его запах и метка. Всё связано между собой, как паутинными нитями, а ведь он никогда не думал о такой жизни. С меткой Итачи действительно значительно приглушает свой запах. Также и Какаши начинает его чувствовать ещё лучше прежнего, даже начинает запоминать места, в которых он бывает чаще: встречи с Шисуи где-то за границей деревни, одно и то же место; заходит после миссий всегда с северных ворот, не главных; любит останавливаться в чайной, где подают данго. Какаши улыбается прищуренно себе в книгу. Сладкоежка. Надо как-нибудь принести в штаб под благим предлогом данго, хочется посмотреть, как он со своим извечно непроницаемым лицом сядет неприметно с краю и будет подворовывать по одной палочке, пока остальные от него не ждут. Но метка обнаруживает и неприятные вещи — Данзо. Возвращаясь с миссии, Какаши уже по привычке потягивает носом воздух близ Конохи и безошибочно определяет местоположение Итачи подозрительно рядом с его штабом. Чёрт. Вербует, значит?.. Это нехорошо, следует предупредить. — Будь с ним осторожнее, — на полсекунды пересекаясь в коридоре, когда идут в разные стороны, глухо говорит Какаши, не отрывая взгляда от книги. Итачи шоркает сандалией в остановке. — О чём вы? Приходится замедлить шаг следом, но так и не поднять головы. — У него свои игры, не рекомендую в них участвовать. Даже самые приятные варианты, что предложит, будут оборачиваться только в его пользу. Итачи молчит несколько секунд. — Метка, — не вопрос, только утверждение. Какаши оглядывается из-за плеча, щуря в улыбке глаза. — О, кстати о ней… Может, пересечёмся как-нибудь в чайной?.. Давно не ел вкусных данго. Итачи смотрит въедливо, серьёзно, напряжённо. Будто пробует вычитать по этой нейтральной улыбке, что известно Какаши о Данзо и что он может знать о его местонахождении у него. Какаши улыбается. Его улыбка — джокер поверх козырного туза. Наконец Итачи моргает, пропадает напряжённая угловатость с плеч. Не отвечает. Оборачивается и уходит обратно вдаль коридора. Какаши смотрит вслед уже без улыбки и думает, что зря предложил: выглядело странно и неуместно, даже поверхностно, будто для прикрытия основной темы, а ведь в действительности он не против куда-то сходить. Скоро Итачи шестнадцать. Он уже не настолько будет беззастенчиво юн и уже…

У Б И Й Ц А

Какаши, сидя дома, вдруг вздрагивает — он чувствует, как Итачи снимает метку рано утром. Это не вызывает удивления, обиды или злости — она временная, неглубокая, к тому же сделанная по необходимости ещё три месяца назад. Но в нос вдруг ударяет тяжёлым и бесконтрольным сандалом, так сильно, что начинает идти кровь. Какаши сдирает от лица маску в ванной, просмаркивает кровь на раковину, та стекает по изгибу бордовым ошмётком. У Итачи внезапно пропадает необходимость в метке. Какаши смотрит на разводы крови у себя на ладони, на падающие тёмные капли по бороздками линий жизни. Через пару часов пройдёт весть, что Шисуи Учиха пропал. Этим занимается полиция Конохи, не АНБУ, так что их не привлекают. Итачи не появляется в штабе. А его запах — резко приглушается до неразличимого в какофонии других. Какаши принюхивается, принюхивается и с большим трудом начинает чувствовать слабый шлейф. По сравнению с тем, что было до — несравнимо. Он просто знает, что Итачи где-то в пределах Конохи, но где, с кем — нет. Не зря зовут гением — за время ношения метки он научился глушить свой запах практически под ноль. И всё же… какая у Итачи потребность остаться полностью без защиты?.. Без защиты, хах. Как звучит. Увы, метка Какаши не защитит Итачи от подозрений, не защитит от вызова к Хокаге по поводу напряжённости в клане Учиха. Коноха всё ещё опирается на вторичный пол шиноби, как на кривой костыль, но по сути это ничего не значило. Ничего. Никогда. Какаши возвращается поздно ночью с миссии, когда неожиданно замечает сидящего Итачи на скале Хокаге. Не зрительно, не рефлексом шиноби, нет — нос тонкой иглой прошивает недалёкий запах сандала, и Какаши машинально вскидывает голову. Сидит на бандане Третьего. Хвост волос полощет на прохладном ветру ночи, сливает в оттенки темени с небом. У Какаши нет причин подходить, нет причин заводить разговор, нет причин… У него абсолютно ничего нет. Он делает пару длинных прыжков по каменным лицам, прежде чем спокойно ступить ближе к сидящей фигуре. Итачи непривычно… расслаблен. Нет, даже скорее не расслаблен, расхлябан: это видится в его сгорбленной спине, в его вытянутой руке, перекинутой через острое согнутое колено; это видится в ослабленном хвосте, в долгом печальном взгляде на ночные огни Конохи. Запах сандала и кашемира… выветрен ночным холодом. Как он выветривается при душевных терзаниях. Какаши помнит по себе, как после смерти отца у него долгое время не появлялся запах альфы: он уже был в возрасте, когда вторичный пол определили, однако смерть отца замедлила фактор его созревания. Потом смерть Обито. Рин. Минато-сенсея. Гон Какаши сбоил, обрывался, а то вдруг нахлёстывал неудержимой силой. На одном из обследований ему сказали, что он бесплоден как альфа, а через пару лет выяснилось, что из-за пережитых травм его развитие как альфы было скачкообразным, неправильным, и даже лёгкий для альфы аромат зелёного чая признак того, что что-то было нарушено в процессе созревания. Завести детей Какаши может, судя по последним обследованиям. Но проще ему завести детей как обычному мужчине-бете, нежели альфе. Какаши смотрит на Итачи со стороны с разделяемым пониманием и… тоской. Вероятно, потеря Шисуи тоже скажется на развитии Итачи как омеги. Он хочется надеяться, что это последняя из его бед. Последняя. — Какаши-сан, — просто говорит его имя, ни приветствий, ни разговоров: смотрит на деревню под их ногами, чуть дрожит ресницами от попадаемых в глаза волос. — Итачи. Какаши подходит ближе, чуть похрустывая мелкими камешками при неторопливых шагах. Рядом не садится. Тоже оборачивается к виду на деревню, закладывая в карманы руки. — Хороший вид, — комментирует бесстрастно. Итачи не отвечает. Просто смотрит, как небо чёрным куполом накрывает леса, каменные заградительные стены, дома с брезжущим и тёплым светом окнами. Молчат. Подвывает со свистом ветер, бросаясь вниз, катает каменную крошку и обрывки листвы. Вдруг в какое-то секундное мгновение Итачи моргает, поднимает медленно ладонь, убирая лезущие в глаза волоски с лица. — Что вы чувствуете? — спрашивает. Какаши втягивает носом воздух сквозь маску. Много. Очень много. Словами не описать, сколько в Конохе запахов. — А ты? — отзеркаливает вопрос, не ответив. — Ничего. Какаши смаргивает, опускает искосый взгляд на сидящего Итачи. Сидит, как замороженный. Тонкие длинные руки обдуваются холодным ветром, но по коже не бегут мурашки. Вздыхает, отводит взгляд. — Это нормально, — расслабив плечи, говорит. — Для любого из твоих состояний: что по болезни, что по моральной стороне. Иногда чувства… идут к нам слишком долго, мы, как шиноби, любим отгораживаться от них. — Получается, я с рождения отгорожен от альф. Какаши усмехается, дёргает уголками губ. — Получается, что так. Снова замолкают. Им просто… не нужны слова. Проходит несколько долгих и на редкость спокойных минут в тишине, прежде чем Итачи подаёт голос: Какаши чувствует лишь умиротворение от его нахождения рядом и где-то в глубине души надеется, что и его присутствие приносит Итачи то же самое. — Вы хотели спросить про метку? Итачи… Сплошное рациональное, практически ничего чувственного. Какаши хмыкает себе под нос. — Нет. Я не собираюсь ничего спрашивать. Он и так всё знает. Нет нужды отмечать истинного, ты просто связан с ним без лишних условностей. — Тогда я задам вопрос, — камешки поскрёбывают под шорканьем подошвы, когда Итачи поднимается, упираясь в колени. Оглядывается. Какаши отчего-то отчётливо запоминает его глаза: такие же тёмные, лисьи, нечитаемые, но в этот раз… с тёплыми бликами от далёких огней деревни. Итачи поворачивается к нему, ветер полощет его длинные волосы по лицу, треплет хвост волос на плече. Какаши прищуривается тепло. — Спрашивай. — Ваше предложение сходить в чайную серьёзно? Какаши в который раз поражается логическим цепочкам Итачи. Он вскидывает чуть удивлённо брови, не ожидая такого вопроса, а затем — прищуривается, смеётся одними глазами, не в силах обратить это в звук. Промаргивает слёзы со смешинками с глаз. — Абсолютно. В лице Итачи ничего не меняется: ни в тепле, ни в грусти, ни в осознании. Он лишь смаргивает, оглядывается за плечо на деревню, нечитаемо вздрагивает уголками губ — ни то в улыбке, ни то в печали. — Тогда в следующий раз встретимся там. Какаши вдыхает глубоко носом и… Чувствует. Всем собой. Сандал и кашемир. Его сандал и кашемир. Запах, с которым он связан. Невидимый, неощутимый руками, но крепкий и прочный, прочнее многих других. — Хорошо, — посмеивается, улыбаясь. Итачи снова оборачивается к нему. Шоркает мелким шагом в сторону, к обрыву с утёсами лиц. — Не забудьте, — он впервые вскидывает так акцентно брови, что Какаши и не сможет такое забыть. — Не забуду, — продолжая улыбаться, преследует его взглядом. Итачи отступает медленно спиной к обрыву. А затем — легко соскальзывает ступнёй сандалии с краю, раскидывает руки, будто полностью отдаваясь бесконтрольному полёту вниз. В Какаши вздрагивает выдресированный годами рефлекс дёрнуться, протянуть руку, чтобы ухватить ею другую, удержать от падения. Но он знает — это Итачи. Он опрокидывается спиной на деревню, летит вниз несколько метров, прежде чем распасться на стаю воронов, разнёсшихся по ночному пейзажу чёрными каркающими пятнами. Какаши тёпло поджимает губы — показушник. Не замечал раньше в нём такого или внутри только-только проклюнулась воля не соблюдать уважительную дистанцию, а сокращать её мелкими поддёвками, близкими прозвищами как “сладкоежка”, “показушник”. Всё равно Итачи их пока что не слышит. Пока что. Какаши, вдохнув в последний раз прохладный воздух с призвуком сандала, опускает блаженно плечи. Чтобы после — вскинуть, напрячь до боли в мышцах, начать расталкивать людей локтями, не слыша собственного бега. Их отряд вызывают в квартал Учих рано утром. Ещё ночь не оцветает с неба, лишь брезжит серая дымка на горизонте. Вокруг — никого живого. Тела. Кровь. Тела. Кровь. В домах, на улицах, в переулках, стрятавшиеся в чуланах или замершие с обхватам сюрикенов в спальнях. Великий клан, сильнейший клан этого мира… оказывается горой трупов. И в каждом застывшем взгляде, в каждом пятне крови на татами, в улыбающейся посмертно Микото рядом с Фугаку — оно. Сандал и кашемир. Какаши обходит вместе с другими АНБУ весь квартал, заглядывает в каждый угол в поисках уцелевших. Он не слышит ни единого запаха своих коллег, не слышит ещё не выветрившихся ароматов других альфа. Сандал и кашемир. Сандал и кашемир. Абсолютно, абсолютно, абсолютноабсолютноабсолютноаблютноаютноано.

А Б С О Л Ю Т

Какаши пронизан им, испещрён им, оно расхлёстан кровавым пятном рядом с другими телами, не в силах поверить. Кто-то окликает его через плечо, спрашивает, что делать дальше. Какаши моргает, мигает одним алым глазом в темноте. И говорит сухим горлом: — Догнать. — Н-но, капитан!.. Он скрыл запах, мы проверили периметр деревни и… — Я его слышу, — Какаши дёргает, оборачиваясь, головой — взгляд застывший. — Ты и ты — за мной! Неслышимы шаги, неслышим хруст веток под ногами — они не бегут, летят, рефлекторно ускоряясь чакрой, Какаши ничего не видит перед собой. Только её — тонкую, специально подавленную нитку запаха сандала. Он его. Он пойдёт по этому запаху через весь мир и всё равно найдёт. И тогда… — Здесь! — резко командует, и троица спрыгивает с дерева на побережье реки. — Обследуйте противоположную сторону! — Есть! Тени растираются по синевато-серой опушке, всплёскиваются на короткие мгновения волны реки от беглого шага. Какаши принюхивается, принюхивается, принюхивается… Он ходит по берегу, как собака, пущенная по следу. Он должен найти его, должен-должен-должен. Но… ничего. Абсолютно ничего. Двое подскакивают со стороны. — Капитан, там нет его запаха. Должно быть, проплыл по течению, чтобы сбить со следа. Прикажите проверить? Какаши стоит. Ну же, ну же, ну же!.. Почуй! — Капитан?.. Чья-то ладонь с чужим ароматом альфы осторожно ложится на плечо, и Какаши резким ударом сбрасывает её, оглядывается, как обезумевший. — Не сметь!.. Вы не представляете, как долго он может быть под водой!.. Двое АНБУ отшатываются от него, как от прокажённого. Какаши дышит, хрипит, вздымаются клубы пара из-под маски. Он стоит, опустив обречённо плечи и не зная, куда ринуться. Его нет. На востоке светает. — Капитан… если он всплывал на поверхность, то его запах… Какаши вскидывает на них разъярённый взгляд. — Вы даже не представляете, какого уровня Итачи. Он может не всплывать несколько километров, его уровень…

А Б С О Л Ю Т

Какаши резко обрывается на полуслове, встряхивает головой, накрывая маску рукой. Сильный, бесстрашный, профессионал до мозга костей. Ни одного лишнего жеста, ни одной лишней эмоции, ни единой ошибки. Это бесполезно. Если Итачи с аносмией смог подавить свой запах только до тонкой прожилки на фоне остальных, это значит, что они его не смогут поймать. Даже Какаши. В голове не укладывается. Ничего. Ни мысли. Ничего. Какаши выдыхает порывисто, беря в себя в руки. В такой ситуации нет места эмоциям и личным привязкам. Он зажмуривается мучительно, пробует ещё раз напрячь своё обоняние до остроты собаки — ничего, пусто. — Отступаем, — командует, умерив тон. — Я пошлю собак за ним. У нас есть дела в деревне. — Есть! Запах — это связь. Запах — это история. Запах — это память и чувства. Уходя от реки, Какаши не чувствует ничего. Будто Итачи передаёт ему напоследок аносмию.