Детские ужасы войны.

Когда наконец затих грохот взрывов, и людей оглушил звук такой странной для нынешнего момента тишины, лишь кое-где разрушаемой редким треском горевших деревянных полешек, оставшихся от домов, из полуразрушенной пятиэтажки напротив раздались сначала глухие подстоны, а после громкий душераздирающий крик ребёнка, судя по всему, мальчика. Мы с ребятами во всю возможную прыть поспешили туда. Разделившись по двое, парни разбрелись по развалинам в поисках других возможно выживших, не успевших до бомбёжки спуститься в подвал. А я же, как ответственный за наш взвод и оставшихся в нём живых, и Власов, мой личный помощник, чудом увернувшийся от осколков и обломков, отправились по звуку искать рыдавшего ребёнка. На поиски ушло минут пять, может, семь, не больше, но то, что мы увидели, осторожной поступью зайдя в одну из комнат без половины стены и вовсе без крыши, повергло нас в невольный шок, заставив сердца болезненно сжаться даже после всего, что мы уже успели повидать за время на передовой. У дальней стены, облокотившись на неё, сидел мальчик, на вид лет десяти-одиннадцати, и держал под голову светловолосого мужчину, по лицу которого нельзя было дать больше тридцати восьми-сорока пяти лет. Но главным было то, что правые рука и нога были почти оторваны, а сами они походили больше на мясную с выступающими бледно-розоватыми костями кашу, буквально фарш, едва выпущенный из мясорубки. Изо рта вытекала густая бордовая кровь, а будто в небо глядели два голубых, но угасших глаза, застывших в немом ужасе. Светлая льняная рубаха в районе груди и живота тоже окрасилась в уже потемневший, бывший алым, цвет крови. Всё это время парнишка истошно кричал, голос его иногда совсем срывался, но он не мог успокоиться, задыхался и судорожно раз в несколько секунд пытался втягивать воздух, пропитавшийся пылью, порохом и кровью. Он крепко прижимал к себе мужчину, невольно заливая свои руки и тело его кровью. Мы тут же подскочили к малому. Власов попытался отобрать у того бездыханное изуродованное тело, но тот взвывал раза в два или три сильнее, стоило лишь на сантиметр постараться отодвинуть мужчину от юнца. Тогда попытку предпринял я, но теперь уже сначала разговором. — Эй, эй, малец, ты слышишь меня?! Отпусти, отпусти, говорю, ему всё равно уже не помочь! Я знаю, тяжело, но отпусти, слышишь? Себе же хуже сделаешь! — Н-нет! Н-н-не отпу-у-ущу! Н-не от-отдам! — Вот дурак! А ну отдай! — я тогда не выдержал, кивнул помощнику, и мы вместе рванули обезображенное тело на себя. Парнишка завизжал так, что у нас заложило уши. — Отдайте, ир-роды! Верн-н-ните м-м-мне п-папку! П-папку уб-били-и-и! Мы обомлели. Так вот почему мальчик не хотел расставаться с этим мужчиной... Они ведь даже похожи были. И почему мы не заметили... Я дал знак Власову найти простынь или другую широкую ткань, чтобы убрать в неё отца, дабы позже захоронить по-человечески, не пугая и без того напуганных гражданских, что уже потихоньку вместе с моими ребятами начинали толпиться возле входной двери с обеспокоенными, испуганными лицами, перешёптываясь меж собой. Сам же я резко подхватил юнца, забросил его, истошно вопящего и пытающегося меня колотить слабыми кулачками и ботиночками, на плечо и понёс к нашим. Благо, медик тоже был с нами, потом он же и вколол ему сильное успокоительное, потому что парень мог совсем слететь с катушек несмотря на свой юный возраст, а нам было важно сохранить как можно больше жизней мирных жителей.

***

Спустя время я узнал, что юнца нашего звали Игорем, а отца его – Константином. На похоронах, которые нам удалось устроить, Игорь был таким тихим и бледным, что даже мороз по коже невольно бежал. Но в то же время это было на руку, ведь чем тише, тем безопаснее для всех, кто пришёл из выживших, помимо моих ребят. Игорь показал себя очень стойко, буквально за один день поврослев, хоть и остался физически по-прежнему ребёнком. Перед тем, как уложить Константина в небольшую вырытую для него могилку, его сын, медленно подойдя, дрожащей рукой закрыл его до сих пор открытые голубые глаза, глядящие в чистое в тот день, высокое синее небо. После он коротко обнял отца и отошёл за мою спину, поддавшись порыву и уткнувшись в неё, лишь бы не видеть, как папку укладывают в землю и закапывают, как устанавливают деревянный крест с табличкой. Игорь остался потом с нами, до самого конца верно служа под моим чутким руководством. Он так и не смог оправиться от такой жестокой потери отца. С того самого злополучного дня и по сей день он почти ничего не говорил, но взгляд его всегда был куда красноречивее любых слов. Он стал мне почти как сын, но, даже повзрослев, подпускал к себе только меня и Власова, но и его с несильной охотой. Всё же война забрала не только сыновей у их родителей, и мужей у их жён, но и отцов у их детей, ещё совсем не успевших пожить в полную силу.