О цветке, укрытом снегом

      Мастер Судьбы не признавал в ней ученицу, сколько бы она ни называла его учителем. Он закатывал глаза, вздыхал, иногда тер переносицу с преувеличенным раздражением. Она дула губы, отворачивалась и потому и не замечала, что его собственные губы дрожат в намеке на улыбку.       Она обладала недюжинной силой, которую не умела контролировать. Силой, что очаровала и приручила леопарда и стайку опоссумов и даже священного зверя. И божество — божество она тоже очаровала и приручила, хотя ни она сама, ни Зейн этого еще не знали.       Они жили в хижине, укрытой от мира — тот, что повелевал судьбами, и та, что была его судьбой. Пока Зейн записывал предсказания и заклинания на бесчисленных бамбуковых свитках, она всегда сидела где-то неподалеку, играясь с Байцзе и следя краем глаза, как размеренно скользит кисть по бумаге, как непринужденно и точно ее держит рука в перчатках холодного белого цвета.       Зейн весь был такой — чистый, колючий, искрящийся, точно снег, обожженный солнцем. Те, кто считают, будто снег губителен для цветов, говорят больше о морозе, буране и наледи. Но зимний снег защищает цветы, как умеет — укрывает от морозов и бурь, прячет от диких зверей. Зейн своим снегом окутал ее, нераскрывшийся нежный бутон. Заворожил сухими, почти язвительными шутками, точно узором неповторимых снежинок. Разделил с ней кров, под сенью Священного Древа дал укрыться от людского дурного глаза, набраться сил и дождаться, наконец, весны.       И весна пришла. Неожиданно и случайно, свалившись не как снег на голову, но как тонкие белые лепестки с неповторимым запахом, от которого кружит даже самую холодную голову.       Это была не первая весна, что они встречали вместе — когда воздух звенел робким теплом, в котором она отогревалась сама и грела Зейна. Он не впервые видел, как она подставляет солнцу лицо, и ощущал уколы ревности, будто солнце тоже было божеством, что смело ее целовать, когда не смел он сам. Это была не первая весна, которой ему хотелось ее целовать, но первая, когда ему показалось, что она этого тоже хочет.       Потом она отвернулась, швырнула в него свитком, подхватила Байцзе на руки и умчалась к источнику под каким-то глупым предлогом. Зейн улыбнулся ей вслед, но веселье быстро пропало из его взгляда, стоило ей скрыться в лесной чаще. Если и было в ее бегстве что-то глупое, то этим чем-то был сам Зейн — наивно поверившей, будто ей, такой юной и живой, он может быть интересен. Роль ее учителя ему все так же претила, пусть он и обучал ее некоторым тонкостям обращения с духовной силой — но, возможно, пора было ее принять и не надеяться на что-то большее.       Решимости Зейна хватило ненадолго — она истаяла с наступлением лета. Когда солнце в небе стало выше, когда она стала еще реже, чем обычно, звать его учителем, и чаще — просто Зейном, когда схватила его за руку и смутилась, но не отпустила. Цветок, что нашел приют на уединенной горе, вовсю набирал цвет. Стоит ему распуститься — никого не оставит равнодушным.       Зейн знал это. Но он не знал, что спасаться было уже слишком поздно.       Было уже слишком поздно, когда они спустились с горы, чтобы она снова оказалась среди людей. Было уже слишком поздно, когда она выбрала для него браслет, за который не смогла расплатиться.       — Расплатишься дома, — произнес он. То ли ему показалось, то ли она действительно слегка покраснела от этих слов. Вот только не положено божеству говорить такие слова юным девицам, даже если эти девицы — само воплощение весны.       Но было слишком поздно брать свои слова назад. И про расплату не стоило говорить, и на праздник оставаться не стоило, и не стоило рассказывать ей про значение танца жрицы.       И, конечно, никак нельзя было позволять ей танцевать для него. Но на исходе дня он не Мастер Судьбы — он Зейн. Склонившее голову, прирученное божество. Будь ее танец не просто танцем, а ритуалом, он бы исполнил свою часть сделки. Но ее желания просты — заплати за браслет, погадай мне, да пожить бы немного дольше — а потому ей ни к чему отдавать себя на милость богов.       Но было уже поздно — его божественная сущность уже откликнулась, сила танцевала на кончиках пальцев, искрила в крови. Все, что еще мог сделать Зейн — продолжать играть на гуцине, надеясь, что музыка усмирит в нем порыв как Мастера Судьбы, так и самого Зейна.       — Слишком поздно, — тихо выдохнул он и устало прикрыл глаза. Снег давно обратился водой и ушел в землю, и было бы славно, выпей эту воду цветок до последней капли. Раствориться в почве вокруг корней, пропитать все, чем цветок живет.       Какую бы роль ни примерил, Зейн этого желал. Желал, но не смел. Вместо этого он закончил игру, придавив пальцами струны, и мягко позвал ее, напоминая, что им пора возвращаться.       На полпути к хижине их застал дождь — в теплом ночном воздухе он приносил больше удовольствия, чем неудобства, но они все-таки решили переждать его в пещере неподалеку. Можно было защитить себя магией, можно было пролететь остаток пути на мечах… Но Зейн не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась, а она…       Что ж, она и предложила переждать в пещере — подозрительно шустро нашла несколько веток, что еще не успели намокнуть и отсыреть, скинула с себя верхний слой одеяния и расположилась на нем, точно на матрасе.       Зейн быстро отвернулся, чувствуя, как краснеют кончики ушей.       — Что ты делаешь? — спросил он, приложив ладонь ко лбу и покачав головой. В ее распоряжении были как минимум духовные силы, а как максимум… — Вот, возьми.       Зейн развязал свой плащ и вслепую бросил себе за спину. Послышалось сдавленное “ох” и следом тихий шорох — поймала.       — Садись, — предложила она несколько секунд спустя, он повернулся и понял, что она просто расстелила его плащ рядом со своим одеянием, и даже не подумала одеться или прикрыться. Зейн, все так же держа руку у лица, осторожно приблизился и присел на самый дальний край плаща, для надежности повернувшись к ней спиной.       — Что-то не так? — спросила она, отвернув голову от костра и окинув его спину внимательным взглядом. Зейн всегда держал осанку, но теперь его спина была неестественно-прямой, точно он проглотил палку.       — Мне нужно было учить тебя правилам приличия, а не магии, — произнес Зейн сдержанно, почти грубо. Все желания, что он подавил, играя на гуцине, снова засвербели где-то под кожей.       — Не понимаю, о чем ты, — произнесла она с преувеличенным равнодушием. Ему показалось, или ее голос прозвучал ближе, чем в прошлый раз? Обернуться и проверить Зейн, впрочем, не смел.       Он был уверен, что она только изображает недоумение — но что, если нет? Что, если однажды она вернется к людям, и ее не смутит так же снять верхнее одеяние в присутствии мужчины?       Зейн вздохнул и покачал головой, отгоняя от себя непрошенные мысли. Он не вправе думать о ней так, не вправе рассуждать о ее решениях и осуждать их — и тем более не вправе думать о том, как она, должно быть, прекрасна сейчас — расслабленная, немножко усталая, обласканная пламенем костра, облаченная в нижнее одеяние и невинную улыбку.       Только протяни руку — и она будет его.       За спиной послышался шорох — уже намного ближе. Руки Зейна машинально сжались в кулаки, когда по позвоночнику пробежала волна мурашек. Она определенно испытывала его терпение и не могла этого не понимать.       — Ложись спать, я покараулю снаружи, — произнес он и поднялся на ноги. Вернее, попытался подняться — но пара тонких и сильных рук мгновенно схватила его запястье, удерживая на месте. Он машинально обернулся, и это была его роковая ошибка.       Она сидела на коленях совсем рядом, удерживая его руку, и смотрела на него так, будто он собирался исчезнуть, а не просто выйти из пещеры, чтобы привести мысли в порядок.       Он не мог вынести взгляд ее умоляющих глаз, но не смел перевести его. И так краем глаза заметил, что нижнее одеяние съехало, бессовестно оголив ее ключицы.       Зейн почувствовал, что внизу живота завязывается узел, поспешил отвернуться и вырвать руку. Она не отпустила — и в итоге он сделал еще хуже, нечаянно притянув ее к себе.       — Не уходи, — попросила она, почти прижавшись грудью к его руке. Зейн шумно выдохнул и прекратил попытки вырваться.       — Ты не знаешь, о чем просишь, — выдохнул он, устало прикрыв глаза. Еще никогда держать своих демонов в узде не было так тяжело.       — Я все знаю. Я тебе станцевала. Теперь ты должен выполнить мою просьбу, разве нет? — ее голос с каждым словом звучал все тише, постепенно теряя уверенность. Всего несколько минут назад она была убеждена, что Зейн чувствует то же самое — но что, если она ошибалась?       Зачем божеству непутевая дикарка-беглянка, которая нравится только зверью и птицам?       Зейн снова повернул к ней голову. Впился долгим взглядом в лицо, освещенное пламенем костра — в потемневшие глаза, в румянец на щеках, в приоткрытые пухлые губы, которых прежде касалось только солнце.       Его собственные глаза, обыкновенно зеленые, казались почти черными. Их выражение должно было напугать ее, вразумить, заставить понять, что она заманила в свои сети самого опасного зверя в этих горах.       Они потянулись друг к другу одновременно. Он целовал ее жадно, почти голодно, пока ее собственные пальцы путались в его длинных волосах, неумело тянули в попытке стать еще ближе.       Он развернулся к ней, и она тотчас забралась к нему на колени, прильнула, положила руки на крепкие плечи. Пальцы, по-прежнему обтянутые перчатками, огладили ее спину в тонком нижнем платье.       Зейн прошептал что-то неразборчивое, но очень похожее на ругательство, и на секунду разомкнул объятия. Она растерянно замерла, но он только стянул свои проклятые перчатки. Ей почему-то всегда представлялось, что у Зейна холодные руки — но его прикосновения обжигали даже сквозь ткань.       Божественное и человеческое в нем звенело и рвалось к ней и находило такой же отклик. Женские пальчики уже развязывали пояс его одеяния, с любопытством скользнули под запах, чтобы коснуться кожи.       Ее рука скользнула от груди Зейна к животу, и он шумно выдохнул сквозь поцелуй, мгновенно ощутив, как сбилось ее собственное дыхание.       Он перехватил ее руку за запястье и поспешил отвести в сторону. Каждое такое прикосновение разгоняло кровь и лишало остатков терпения.       — Не честно, — пробормотала она сбивчиво, кажется, не до конца понимая, что говорит вслух. Для нее это, наверное, и правда было нечестно — пока она была облачена в тонкое нижнее платье, он был еще почти одет.       Но для него это было последним, что он еще мог контролировать. Он медленно отпустил ее руку, после чего коснулся колена. Пальцы скользнули по бедру вверх, задирая край одеяния. Она тотчас отстранилась, и Зейн замер. Сердце пропустило удар — неужели?..       Но вместо того, чтобы оттолкнуть его, она рывком стянула с себя нижнее платье и, смущенная собственными действиями, тотчас прижалась к Зейну всем телом, увлекла в очередной поцелуй, не давая себя рассмотреть.       В темноте пещеры, в пламени костра… она ведь могла посоперничать с той жрицей? Могла быть достойна внимания божества?       Божества, что бережно уложило ее на спину, нависло сверху, укрыло собой. Длинные волосы Зейна, точно пелена, отделили их от остального мира, создав их собственный маленький рай.       Губы Зейна скользнули ниже — к изгибу челюсти, к тонкой шее, к торчащим ключицам, что казались острыми, точно лезвия. Каждая ее черта, каждая деталь пронзала его, прожигала. Крупицы контроля утекали в неизвестность ночи, а на смену им приходило пламя, охватившее их обоих.       — Зейн, — тихий выдох, сродни молитвы ее божеству. Она сама не знала, о чем именно у него просила, но он услышал. Горячие влажные губы коснулись навершия груди, и она выгнулась в его руках, издав тонкий стон. Как много лет она прожила с Зейном бок о бок, не зная, что он может касаться так?       Как много лет они будут наверстывать упущенное?       Пока губы Зейна исследовали ее грудь, руки уже оказались на бедрах, мягко разводя их в стороны. Она послушно откликалась каждому прикосновению, прерывисто дышала, комкала пальцами его плащ, на котором лежала. Зейн был повсюду — его губы, его руки, его голос и запах. Пальцы, что она так редко видела без перчаток, скользнули ей между ног, и она захлебнулась сбивчивым, почти жалобным стоном. Она вся была в его власти, но он отчего-то не спешил — и это медленно сводило ее с ума.       Его пальцев коснулась влага, и Зейн застонал, отстраняясь, наконец, от ее груди. Она больше не стеснялась, смотрела на него потемневшими доверчивыми глазами, позволяя рассмотреть себя целиком. Она протянула к нему руки, чтобы избавить, наконец, от одежды, и в этот раз Зейн ей позволил.       Круговое движение пальцев с легким нажимом — и она снова всхлипнула-застонала, попыталась прикрыть рот рукой. Зейн отстранился и покачал головой — но прежде, чем она успела смутиться, на его губах возникла улыбка.       Он оперся на локоть, отвел ее руку в сторону и переплел их пальцы в замок. Поднес к губам, чтобы поцеловать, другой рукой снова повторил движение. Сорвал с ее губ еще один стон, уже не сдерживаемый ничем.       Голова кружилась от желания, и то, как она подавалась бедрами навстречу прикосновениям, совсем не помогало. Зейн снова увлек ее в поцелуй, а его палец тем временем скользнул ниже, в нее.       Она сжалась от незнакомого ощущения, тихо выдохнула, бросила на Зейна взгляд из-под полуопущенных ресниц. Усилием воли расслабила мышцы — это было непросто, но ей, как мечнице, положено было в совершенстве владеть своим телом. Вскоре к первому пальцу присоединился второй.       — Умница, — прошептал Зейн ей в губы, перетягивая внимание. На то, чтобы как следует ее подготовить, ушли последние крупицы его терпения. Да и о каком терпении могла идти речь, когда он держал в объятиях саму жизнь?       Божественная сила бежала по венам вместе с желанием, разгоняя некогда холодную кровь. На языке вертелось признание — сказать по-правде, эти слова всегда жили где-то на подкорке. Всегда, потому что он уже не помнил, как было до нее, и не верил, что может случиться после.       Она снова позвала его по имени, чуть сжала их переплетенные пальцы, и последняя ниточка терпения лопнула — Зейн немного отстранился, провел языком по пальцам, что только что были в ней, пробуя ее на вкус.       Она зарделась, сдавленно застонала и попыталась отвернуться.       — Не прячься, — попросил Зейн хрипло, и она послушно подняла взгляд, — прошу, ты слишком прекрасна, — он снова склонился к ней и коротко, но пылко поцеловал ложбинку между грудей, после чего, наконец, потянулся к завязкам своих штанов. — Ты прекрасна, — повторил он, прижимаясь своими бедрами к ее, уже предвкушая следующее мгновение, — и теперь ты моя.       Шумный выдох, сдавленный стон, два тела, ставшие одним. Зейн всегда считал, что этот мир его уже ничем не удивит — а потом в его мир пришла она.       — А ты теперь мой, — прошептала она, чувствуя, какой он горячий внутри нее, как подрагивают от напряжения мышцы. Он сдерживался, как мог, чтобы не причинить ей еще больше дискомфорта — мысль об этой бесконечной нежности и заботе заставила ее непроизвольно сжаться вокруг него.       Дыхание Зейна сбилось, и он инстинктивно толкнулся вперед и замер, задыхаясь от ощущений и беспокойства за нее. Но она, казалось, только этого и ждала — тонкие сильные лодыжки сомкнулись у него за спиной, словно она пыталась вобрать его еще глубже.       Божество и человек. Мастер Судьбы и его судьба. Переплетенные, навеки связанные, они забывались в объятиях друг друга. Значение имела только близость партнера, его удовольствие. Прикосновения, полные нежности и страсти. Поцелуи, после которых кружится голова, а на коже алеют мелкие лепестки.       Цветок, что раскрылся в его руках — цветок, что он сорвал.       — Зейн, — позвала она исступленно, чувствуя приближение чего-то незнакомого и оттого страшного. Отчаянную потребность, чтобы он оказался еще ближе, еще глубже, еще… — я…       — Не бойся, — прошептал он ей в шею, оторвавшись от поцелуя. Одна его рука по-прежнему держала ее, а вторая вновь оказалась внизу, между их телами. Уже знакомые движения, на которые ее тело мгновенно отозвалось сторицей.       И она перестала бояться — позволила этому новому чувству накрыть ее с головой. Ее тело вздрогнуло и обмякло в его руках после волны яркого, почти болезненного удовольствия, не похожего ни на что. Она не знала, что с этим делать, но знало ее тело: оно продолжало мягко пульсировать вокруг Зейна.       Просьба смертной к божеству была исполнена в полной мере. Так же, как она отдавалась ему, он отдал ей всего себя. Забывшись на пике, Зейн отпустил контроль — и вместе с его семенем в нее хлынула сила. Сорванным цветам положено увядать, но она… она в его руках засияла. Так, как было предначертано.       — Любовь к тебе неизбежна, — тихо прошептал он, мягко коснувшись губами ее губ.       Она усилием воли приоткрыла глаза. В уставшем теле все еще ощущалась легкая невесомость — и вместе с тем оно как будто наполнилось энергией.       — Тебе от меня не спрятаться, — улыбнулась она и поцеловала его в ответ.       Зейн, может, и Мастер Судеб, но над своей судьбой — своим сердцем — ему было не совладать. Он держал свое сердце в объятиях и чувствовал, что оно становится сильнее с каждым ударом.       Цветок, что он берег в ожидании весны, раскрылся, окончательно его одурманив.