He Loves Me, He Loves Me Not

      В кои-то веки Рэд не полез в драку первым.       Да, это в его характере. Любой из друзей подтвердил бы, и он с ними согласен. Он знает, что бывает наивен, вспыльчив и слишком импульсивен. Знает, что не задумывается о последствиях, действуя исключительно из любопытства или оптимизма. Знает, что склонен поддаваться эмоциям, рваться вперёд, оставив выбор за другими, когда его лучше остановить. В конце концов, разве не в этом смысл команды?       И всё же Красный прекрасно осведомлён о своих недостатках, и об этих — в особенности. Да и как их забудешь, когда они причиняют вред тем, кто ему дорог; когда из-за них страдали его друзья? Он ведь не специально, просто… так получается. Сердце его полно благих намерений, но порождает лишь препятствия, боль и мучения. Так уж выходит, и он это ненавидит. Порой, в глухой ночи, когда собственные мысли звучат громче всего, он ненавидит себя.       Не он один так считал. Сэконд ведь всегда не выносил эту черту Красного, не правда ли? Вечно корил его за то, что ввязывается во всё не раздумывая; бранил за то, что втягивает группу в ужасные передряги, которые потом приходится расхлёбывать. Иногда они совершенно не могли сойтись во взглядах — полные противоположности друг друга. Сэконд неизменно спокоен, рассудителен и чересчур осторожен. И следует холодной, твёрдой логикой, подавляя личные чувства в угоду общему благу.       Какая ирония, что именно Второй поддаётся им в пылу спора, резко отталкивая Рэда. Он падает на бок, лишь в последнюю секунду успев подставить руку. Глядя на другого снизу вверх, он моргает; губы приоткрыты, словно застыв на словах, которые не успел произнести. И дело не в том, что Второй оказался проворнее, или у Красного подвели рефлексы. Нет, просто он никак не ожидал, даже не предполагал, что всё зайдёт так далеко.       Будто щёлкнул переключатель. Исчезли усталость, голод и холод. Неожиданно они больше не товарищи, застрявшие вместе в пустыне неведомого мира. Перестали быть друзьями, знакомыми целую вечность. Они — противники, просто помеха на пути друг у друга. Разумеется, Красный реагирует так, как привык при виде врага… атакуя с безрассудной решимостью и бросаясь в схватку.       Посмотрите на них теперь: распростёртых на песке пустыни; рука Красного давит на грудь Второго, прижимая к земле, а локоть последнего впивается в спину Рэда, раз за разом ударяя по ней. Только взгляните: их общее прошлое рассыпается, как песок под ногами, уносимый ветром при каждом резком движении. В промежутках между каждым ударом, краем глаза они замечают закат солнца за горизонтом в ослепительном буйстве красок: алые и оранжевые тона смешиваются с темнеющим небом, словно кровь обагряет землю. Красный первым пишет на этом холсте: кровь струится из носа после удара головой. Сэконд добавляет свой мазок: кровь по руке хлещет — тот содрал ладонь о камни, пытаясь удержаться после сильного толчка.       С наступлением тьмы, вокруг них начинают появляться мобы. Ох, ну конечно, этого мало, чтобы их остановить. Они расталкивают полчища зомби, уворачиваются от градов стрел и уклоняются от пауков в безумной ярости, стремясь добраться друг до друга. Они обмениваются ударами, скользя по земле, пока толпа мертвецов окружает их. Красного бесцеремонно поднимают и швыряют в них; он кряхтит, поднимаясь. Но едва встав, его глаза расширяются от страха: прямо за Вторым — крипер, готовый взорваться.       На секунду вся вражда испаряется из сознания, и он колеблется — не предупредить ли? Впрочем, в этом нет нужды: Сэконд, даже не обернувшись, наносит криперу точный удар в челюсть. И, не сводя с Рэда наряжённого взгляда, смотрит так, будто он — единственный, кто существует сейчас; единственный, кто важен.       Отчего-то сердце Красного замирает. И замирает снова, когда Второй приближается к нему, словно хищник к жертве: расчётливо, неторопливо, угрожающе. Шаг. Рэд оглядывается через плечо и видит сгрудившихся монстров; ему нужно решить — разбираться с ними или со Вторым. Шаг второй. Его спина натыкается на одинокое дерево — пышный зелёный островок посреди пустыни, усыпанное распустившимися нежно-розовыми цветами. Шаг третий. Сэконд беззаботно бросается на него, и Красный поспешно пытается увернуться.       Внезапно земля под их ногами содрогается, и твердь разверзается, подобно зияющей пасти огромного зверя. Не успев опомниться, они уже летят вниз, скатываясь по неровным склонам и выступам ямы, падая в кажущуюся бесконечную пропасть, прямо в объятия гравитации. Острые камни сдирали кожу с боков, голова шла кругом от потери ориентации, а клубы пыли забивали дыхание. Сквозь пелену Красный ощутил, что приземлились они на мягкий моховой ковёр на дне. Смутно он различает пещеру, буйно заросшую всевозможной флорой, что от открывшегося вида захватывало дух.       Однако всё внимание Красного было приковано лишь к Сэконду.       Он не замечает ни светящихся ягод, гирляндами свисающих с высоты; ни мерцающего блеска самоцветов в жеоде, мимо которой они проносятся; ни таинственного свечения кальмаров в глубине вод. Разумеется, нет — не тогда, когда прямо перед ним зрелище куда более ослепительное. Всё, на что обращает внимание Рэд, — это дикий, почти звериный огонь во взгляде Второго. Всё, о чём думает Рэд, — это сведённая челюсть Второго, стиснувшего зубы, без сомнения, предпочитая дела словам. Всё, на чём может сосредоточиться Рэд, — это гневный румянец, заливший лицо Второго, багровой краской расползающийся на открытую кожу шеи.       Дрожь пробегает по спине Красного, его страх почти неотличим от лихорадочного трепета. Если игнорировать контекст ситуации, напряжённая атмосфера кажется смутно романтичной. Ах, быть объектом чьей-то ярости, быть предметом чьей-то неистовой одержимости, быть центром чьего-то внимания.       — Не своди с меня глаз, — думает Красный. — Не своди с меня глаз, неважно, полны ли они любви или ненависти.       Ха. Красный что-то сам не свой, да? Возможно, усталость, голод и холод ещё не покинули его. Возможно, эта схватка подействовала на него сильнее, чем он полагал. Он всегда питал слабость ко всему прекрасному в жизни, обращаясь с этим бережно, дабы не осквернить или не испортить. Эта его черта часто проявлялась как защитный инстинкт: Рэд на своё усмотрение использовал собственную энергию и тело как живой щит. С радостью готов был принять на себя несколько ударов, лишь бы то, что ему дорого, оставалось в безопасности. Со временем он, само собой, вошёл в роль защитника для всей команды.       Почему же тогда им сейчас владеет это необъяснимое желание разрушать?       На щеке Сэконда багровеет синяк, вероятно, после того, как Красный нанёс прямой удар, отбросивший того назад. Ему хочется проделать то же самое и с другой щекой — просто для симметрии.       На губе Сэконда порез, вероятно, после того, как Красный ударил того лицом о землю. Ему хочется повторить, просто чтоб кровь хлынула на их одежду, и её уже ничем нельзя было отстирать.       На лбу Сэконда отпечатался след ботинка, вероятно, после того, как Красный сбросил того с себя пинком. Ему хочется пнуть с большей силой, просто чтоб линии отпечатка стали резче, а контуры — отчётливее.       На кулаке Сэконда след от укуса, вероятно, после того, как Красный впился в того зубами, будучи прижатым по рукам и ногам. Ему хочется вонзить зубы глубже, просто чтоб прокусить кожу до крови, оставив навсегда шрам.       Красный понимает, что Сэконд так прекрасен. Прекрасен, с царапинами и синяками, покрывающими кожу. Прекрасен в агонии битвы, когда их кровь смешивается, а тела украшены одинаковыми ранами.       Пожалуй, это и есть любовь.       Короткая битва приводит их в шахту, где оба вваливаются в пустую вагонетку. Рэд припечатывает Второго к стенке, вырывая у того удовлетворённое рычание, перед тем, как отпихнуть его локтем. От резкого толчка они несутся по рельсам, а Сэконд оказывается сверху Красного, и спускаются всё глубже в неизвестность. В таком тесном пространстве Второму легче наносить удары. Красный сидит и принимает их, едва блокируя — настолько он совершенно зачарован. Быть может, это ветер свистит в ушах; быть может, это тошнотворная качка вагонетки; рассчитанной лишь на одного; или, быть может, это тяжесть на груди, выбивая весь дух из лёгких… но даже боль становится сладкой сквозь металлический привкус крови во рту.       Затем весь мир переворачивается, когда они погружаются в холодные, тёмные воды. Ледяная температура — шок для его измученного организма, и он осознает, как сильно саднит всё тело. Красный растерянно озирается, судорожно ища опору. Его ладонь нащупывает руку Сэконда; кончики пальцев скользят по разбитым костяшкам, касаясь содранной кожи. Он притягивает другого к себе, с трудом различая очертания лица в призрачном сиянии кальмаров, что кружат вокруг них. И вдруг эти самые ладони вцепляются ему в ворот футболки, оттягивая ткань; и пальцы смыкаются на его обнажённой шее. Рэд вцепляется крепче, не чтоб их убрать, а удержать.       — Не отпускай меня, — думает Красный. — Не отпускай меня, неважно, если прикосновения утешают или причиняют боль.       Однако Второму не понадобилось много времени, дабы надавить ему на трахею настолько, что Рэд задохнулся. Он выдыхает пару пузырьков, которые всплывают вверх, и считает их, точно отсчитывая секунды, сколько ещё сможет так продержаться. В его помутнённом разуме это предстаёт угрозой, опасностью… и чем-то единственно верным. Второй немного колеблется, ослабляя хватку, будто в короткий миг прозрения только что осознал, что делает. Красный решительно отметает этот проблеск сознания и поступает так, как поступал всегда: ищет ближайшую форму удовольствия. В данном случае — направляет руки Сэконда обратно к своему горлу, пока тот не сдавит, чуть сильнее прежнего. На сей раз, однако, Красный судорожно выкашливает остатки воздуха и захлёбывается водой.       Это выводит его из оцепенения достаточно, чтобы в нём наконец пробудился инстинкт самосохранения, и он отшвыривает того со всей силы. Красный безумно оглядывается, пока не понимает, где верх, и начинает всплывать. Он чувствует хватку Второго за его лодыжки, но отбивается ногой и, промелькнув мимо аксолотлей, прорывается на поверхность, к воздуху. Сделав несколько судорожных вдохов, он выползает на ближайший островок суши, задыхаясь и надрывно кашляя. И тут же, точно как мотылек, летящий на огонь, пальцы инстинктивно касаются горла, повторяя ощущение рук Сэконда, сжимавших всего минуту назад. Он выдавливает из себя надтреснутый, хриплый смех.       Курсоры, да что с ним не так? Сэконд чуть не убил его, а всё, о чём он может думать, — то, как тот хорошо выглядел?       У него не было времени на раздумья, ибо за спиной послышался плеск воды. И действительно, оглянувшись, он видит, как Сэконд тоже выбрался из воды, тяжело дыша, но, в целом, невредим. Что более важно, тот выглядит ничуть не менее взбешённым, чем раньше, и целенаправленно движется к Рэду. Вяло поднявшись на ноги, он снова пускается бежать. Красный обнаруживает небольшую рощицу растений, чьи стебли устремляются ввысь, увенчанные крупным плоским листом. Проследив взглядом за их ростом, он подмечает, что самые высокие из них достигают другого яруса шахты. Не раздумывая ни секунды, он использует листья как ступени и карабкается на самый верх.       Рэд успевает подняться на несколько метров, внезапно лист под его ногой предательски подламывается, и едва не падает вниз. Его пронзает ужасающая догадка: эти хрупкие опоры долго не выдержат, и решает повернуть назад. Однако не успевает он и шелохнуться, прямо под ним появляется Второй. Следуя по пятам, тот начинает взбираться за ним, ничуть не беспокоясь. Вынужденный двигаться дальше, Красный карабкается со всей возможной скоростью, несмотря на то, что Сэконд догоняет его.       Наконец, он добирается до самого высокого растения и спрыгивает к ближайшему краю. Прыжок удаётся, но Красного тянет вниз вес Сэконда, повисшего на его ноге. Он вскрикивает и отчаянно подтягивает их вверх, ногти впиваются в деревянные доски, пока тратит последние силы, пытаясь спасти их от падения навстречу смерти. В конце концов, ему удаётся вытащить их обоих в безопасное место, и падает от истощения. Проклятье, это были последние силы; он сейчас едва способен дышать.       Как бы Рэду ни хотелось немного полежать, его так резко переворачивают на спину, что он пискнул. Второй садится на него верхом, обхватывает ногами талию, усаживается на живот, лишая возможности двигаться. Затем пригвождает его руки и замахивается кулаком. Красный слабо сопротивляется, умудряясь освободить одну ладонь, которой прикрывает лицо. Он съёживается и крепко зажмуривается, готовясь к неминуемому удару.       — Думай обо мне, — думает Красный. — Думай только обо мне, неважно, полны ли мысли тепла или печали.       Однако ничего не происходит.       Рэд с опаской опускает руку, глядя на Сэконда. Другой кажется рассеянным, оглядывается по сторонам, будто только что заметил, где они находятся. Красный следит за его взором, изучая поистине необъятную пещеру и все её диковины. Взгляд Второго переходит от аксолотлей, беззаботно плещущихся внизу; к жеодам, таинственно мерцающим в стенах; к причудливо извивающимся лианам, что свисают с высоты; и на мгновение задерживается на лице Красного, а после останавливается на сжатом кулаке. Он разжимает его и протягивает к нему руку.       Надо признать, Рэд вздрагивает, когда пальцы касаются его. Слишком уж рано, слишком уж много боли перенёс. Сэконд медлит, и он почти видит, как того накрывает волна вины. Рот другого то открывается, то закрывается, точно хочет что-то вымолвить, но никак не находит нужных слов. В качестве утешения, Красный подаётся навстречу ласке и ещё больше трётся о кисть руки того. Если не обращать внимания на то, как он размазывает кровь повсюду, жест кажется почти интимным. В ответ Второй обхватывает его лицо ладонями и вытирает алые следы, как может.       Тяжесть на торсе Красного ослабевает, когда Сэконд приподнимается, нависая над ним и озабоченно осматривая раны. Всё, что он может сделать, — смотреть на друга, как олень, пойманный светом фар; щёки его пылают от смущения. Контраст почти головокружительный: от грубых ударов к бережному обхождению, от гнева до беспокойства, от ненависти до любви.       — Бьёшь ли ты меня или гладишь по щеке, твои руки всё равно касаются моего лица. Сжимаешь ли ты пальцами моё горло или проводишь по окровавленным губам, твои пальцы всё равно ощущаются на моей коже. Кипишь ли ты от ярости или шепчешь мне на ухо утешения, твои мысли всё равно обо мне. И, быть может, для моего маленького извращённого сердца этого достаточно.       Ах, однако всё не совсем так. Говорят, что истинная противоположность любви — не ненависть, а равнодушие. Говорят, любовь и ненависть разделяет лишь тонкая грань. Разве это не любовь, когда он смотрит на тебя, словно ты — всё, что он обожает и презирает? Разве это не любовь, когда он тянется к тебе, дабы разорвать на части и собрать воедино? Разве это не любовь, когда он думает о тебе так увлечённо, видя всё самое светлое и тёмное?       Спустя время Второй отстраняется. Рэд почти оплакивает потерю, но как следует разглядывает ладони того. Сплошь багровы, и костяшки не менее кровавы. Как изысканно; это кровь Рэда на руках Сэконда, добытая собственными усилиями прямо из источника. Красный никогда прежде не постигал, сколь интимно — истекать кровью на другого; знать, что твоё сердце бьётся, поддерживая жизнь, лишь для того, чтоб эта кровь пролилась ради кого-то ещё; жить своей жизнью и преподнести её в дар.       И, похоже, Сэконд думает о том же, потому как тот медленно поднимает кисть руки к своему рту, приоткрыв губы. Язык высовывается и скользит по мокрым пальцам, жадно пробуя кровь Рэда. Их глаза встречаются, и Второй проглатывает всё до капли с едва заметной усмешкой.       Ох. Он любит Рэда. По-настоящему, до глубины души любит его. Это простая истина, незыблемая константа Вселенной.       Красный ухмыляется Второму, притягивая того вниз за шнурки толстовки. Он проводит большим пальцем по порезу на губе другого, надавливая, чтобы пошла ещё кровь. Сэконд издает тихий стон протеста, но Рэд обвивает шею руками, удерживая того на месте. И затем, меж сдавленных смешков и раздражённого вздоха, они целуются — нежно и осознанно. Опьянённый, Красный улыбается в поцелуй, слизывая алую кровь.       И это тоже любовь.