The Sacred and Profane (Священное и Мирское)

Ты действительно жалок. Ты самый одинокий человек на свете. Гнев вырывается наружу, ослепляющая сила бурлит в нём, готовая вырваться наружу. Но Ли Лунь не может забыть, каким опустошённым он чувствовал себя тогда, как каждое слово пронзало его, проникало глубоко внутрь, пока не остался лишь горький привкус поражения. И вот так, беспомощно и безвольно, потрясённый всем, что только что было сказано, он мог лишь наблюдать, как человек, который так низко его опустил, просто повернулся к нему спиной и ушёл. Прошло несколько дней с момента их встречи, а он всё ещё кипит от ярости, не в силах успокоиться. Такой самодовольный щенок, как он посмел... И всё же эти слова продолжают преследовать его, а правда в них сурова и неумолима. Я никогда не пойму тебя. Этот раздражал больше всего. — Правда, охотник на демонов? — шепчет он, позволяя тёмной, разъедающей ярости разгореться ещё сильнее. После всей пролитой ими крови, всех следов, которые они оставили друг на друге, Чжо Ичэнь всё ещё отказывался видеть правду. — Я заставлю тебя понять, — обещает он и закрывает глаза, а вокруг него уже сплетается заклинание. *** Он не использует магию защиты, не пытается отразить вторжение, когда проникает в сон Чжо Ичэня. Ничто не нарушает призрачный пейзаж, сотканный из полузабытых воспоминаний и подавленных эмоций. Ли Лунь улыбается про себя, оглядывая окрестности. Ему не требуется много времени, чтобы найти свою добычу. Вот ты где. Под колышущимися ветвями старого дерева, среди опадающих цветов, он замечает одинокую фигуру. Трава едва колышется от движения; лишь слабое позвякивание колокольчиков, вплетённых в длинные тёмные волосы, нарушает тишину, когда мужчина делает ещё один ложный выпад, затем переносит вес и переходит в следующую позицию в танце с мечом. Каждый выпад и парирование кажутся лёгкими, темп нарастает, пока сталь, рассекающая воздух, не превращается в размытое пятно. Такое прекрасное, но совершенно бесполезное упражнение. Требуется мгновение, чтобы Чжо Ичэнь осознал присутствие Ли Луня. И, о, какие восхитительные перемены это вызывает: в этих выразительных глазах мелькают шок и замешательство, ритм сбивается, а хватка на изящной рукояти становится такой сильной, что костяшки пальцев белеют. — Ты, — недоверчиво шепчет Чжо Ичэнь. — Как?.. Вместо ответа Ли Лунь стремительно сокращает расстояние между ними. К его чести, молодой глава Управления по охоте на демонов даже не вздрагивает; его взгляд тут же становится настороженным и острым, все следы первоначального замешательства уже стёрты. — Чего ты от меня хочешь? — спрашивает он, и на этот раз его голос холоден и не выдаёт его слабости. Ли Лунь хранит молчание; он неторопливо обходит Чжо Ичэня, осматривая его прямой, как шомпол, позвоночник, напряжённые плечи, широко расставленные ноги, меч, готовый нанести удар при малейшей провокации. Столько сдерживаемой ярости, столько непоколебимой гордости. Действительно, образец благородного воина. — Чего я хочу? — наконец говорит он, останавливаясь перед Чжо Ичэнем. Он наклоняется ближе, но лезвие тут же упирается ему в горло в молчаливом предупреждении. От этого прикосновения по его коже пробегает дрожь, смешиваясь с постоянным жжением гнева. — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться. С этими словами Ли Лунь хватает меч. Внезапно на зачарованной стали появляются предательские трещины, напряжение нарастает, пока оружие не начинает стонать в агонии, как живое существо. Последний предсмертный вопль, и Ли Лунь наслаждается этим зрелищем, с восторгом наблюдая, как от паники расширяются глаза Чжо Ичэня. Так близко, они так близко, что он почти чувствует отчаяние молодого человека. А затем могучий Меч Облачного Света рассыпается каскадом сине-серебристых осколков. Время замирает на долю секунды; тишина дрожит, лепестки осыпаются на них двоих, превращаясь из кремово-белых в ярко-алые. Безмятежные оттенки заката исчезают; воздух вокруг них приобретает цвет только что пролитой крови. — Вот это уже больше похоже на дело. — Ли Лунь одобрительно улыбается. Побледнев, Чжо Ичэнь отступает на шаг. Его глаза сверкают, как два лазурных пламени, сила владыки Бин И окрашивает их в яркий, нечеловеческий оттенок. На открытой коже над воротником появляются ледяные отметины, которые невозможно скрыть, пульсирующие необузданной демонической энергией. — Видишь? — шипит Ли Лунь. — Ты ничем не отличаешься от меня. — Демон. — Слово срывается с губ Чжуо Ичэня, тяжелое и окончательное — Да, это то, кем я сейчас являюсь. — И все же он не опускает пристальный взгляд от стыда, предпочитая вместо этого позволить Ли Луню увидеть все: страх, печаль и, под всем этим, упрямую решимость оставаться верным себе. — Я никогда не буду таким, как ты, — клянется он, и каждый его слог звучит с тихой убежденностью. — Я никогда не буду использовать и отнимать невинные жизни. — и поскольку он должен вонзить нож поглубже, он добавляет: — И я никогда не променяю свою душу на месть. Его рука, всё ещё сжимающая сломанный меч, поднимается к его горлу, готовая… Однако прежде чем прольётся кровь, Ли Лунь уже в движении, ярость застилает ему глаза. — О нет, не выйдет. Тебе так просто не сбежать. Боль, внезапная и оглушающая, пронзает его в одно мгновение, зазубренное лезвие рассекает его пальцы. Но он не обращает на это внимания, сосредоточившись на том, чтобы вырвать меч из рук Чжо Ичэня. Ярость, сладкая ярость, бурлит в его венах, разгорается сильнее, когда ему это удаётся, и наконец-то появляется возможность нанести удар, превратить его в нечто уродливое, примитивное и звериное. В этих сияющих глазах мелькает удивление, за которым быстро следует ответная вспышка гнева. Это единственное предупреждение, которое получает Ли Лунь: вскоре кулак врезается ему в висок, за ним следует болезненный удар под рёбра, и ему хочется рассмеяться во весь голос. Так волнующе, так жестоко просто; никаких возвышенных слов, никаких напоминаний о его постыдной преданности отряду Чуну. Только это: столкновение плоти с плотью, борьба за силу, слияние мечты и реальности. И в этом украденном кусочке пространства и времени он чувствует себя удивительно, по-настоящему живым. Наконец он валит Чжо Ичэня на спину, маленькие колокольчики царапают его ладонь, когда он дёргает завязки, и пряди волос распускаются блестящей чёрной волной. Ещё одно оскарбление. И он улыбается молодому человеку, наслаждаясь его возмущённым взглядом, гордым выступом его подбородка, напряжённостью сильного, худощавого тела. — Итак, — говорит Ли Лунь и заставляет свою тьму проявиться. Древесные щупальца вытягиваются, обвиваясь вокруг рук и ног Чжо Ичэня. — Я всё ещё жалок? Мужчина по-прежнему молчит, упрямый, как всегда, даже когда он дёргается и сопротивляется лозам. Это бесполезно; он никак не может вырваться из их цепких объятий, пока магия Ли Луня держит его в плену. И он всё ещё слишком человечен, всё ещё слишком не желает полностью принять своё наследие. Человечный и слабый. И он совершенно не осознаёт, какую картину представляет собой, лёжа там, в полной власти Ли Луня. Богато расшитые одежды смяты, слои шёлка и парчи распахнуты, показывая полоску обнажённой груди. Хищник в внутри Ли Луня сосредотачивается на этом уязвимом месте; оно манит его, и желание укусить и разорвать почти непреодолимо. Он медленно переводит взгляд выше, на изящную впадинку между ключицами, прослеживая взглядом линию длинной изящной шеи, украшенной демоническими отметинами. Соблазнительно, о, как же соблазнительно. Чжо Ичэнь перестаёт сопротивляться и замирает. Его брови хмурятся, а пульс в горле бешено колотится в инстинктивной реакции на пристальный взгляд Ли Луня. Он не привык к такому вниманию, не так ли? Демон прекрасно понимает, что именно в этом смертном так очаровало Чжу Яня. Такое мощное противоречие: твёрдые мышцы и кости, отточенные для борьбы, но в то же время смягчённые притягательной мягкостью, завораживающей хрупкой красотой. И под всем этим — великая, дремлющая сила, которую Ли Лунь жаждет присвоить себе. Почему бы и нет? Возможно, именно мысль о Чжу Яне и сопровождающая её волна горького негодования заставляют демона пагоды поддаться злобе и любопытству. Он опускает голову и наконец прижимается к этим пышным, неопытным губам. Как и следовало ожидать, раздаётся вздох, слепая попытка отстраниться, но Ли Лунь просто хватает его за гладкий подбородок и не отпускает. Злобное удовлетворение пронзает его, жар разливается в низу живота. (Ты никогда меня не поймёшь, не так ли?) Это грязно, совершенно непристойно, и это то, что Чжо Ичэнь будет помнить всю оставшуюся жизнь. Тысячелетний демон прижимается ближе, обхватывая мужчину руками, наслаждаясь тем, как неохотно поддаётся его натиску чужой рот. Он хочет забрать каждую частичку светлой и чистой души этого человека, разорвать её на части, осквернить, подчинить себе. Заставить Чжо Ичэня умолять и плакать, смотреть, как слёзы блестят, словно драгоценные камни, на длинных ресницах. В глубине души Ли Лунь — ненасытный зверь. В конце концов, такова природа демонов — всегда жаждать большего, поглощать и обладать. Но как раз в тот момент, когда он вот-вот погрузится в наслаждение, его отбрасывает назад, и от всплеска чистой магии у него перехватывает дыхание. Ошеломлённый, он смотрит на Чжо Ичэня — щёки раскраснелись, губы непристойно красные, глаза горят праведным гневом — а затем всё начинает мерцать, мир сновидений растворяется и погружается в чёрную пустоту. — Убирайся, — цедит сквозь зубы лава Управления, и Ли Лунь не может не подчиниться приказу. Постепенно он возвращается в своё украденное тело, голова кружится от резкого перемещения. Он смеётся, но даже его собственный смех звучит глухо и отчаянно. Хорошо сыграно, маленький охотник. Действительно, хорошо сыграно