Безоговорочная капитуляция

Всё закончится очень плохо

Всё закончится просто ужасно

Нам будет безумно стыдно

И мы ещё пожалеем

      Таня сидит, пялясь в окно ноутбука вот уже час. Она успела начать смотреть какой-то ролик на фоне, затем выключить его. Успела открыть переписки, полистать ленту, открыть через нечитайку переписку, вновь пробежалась глазами по последним сообщениям. Поджала губы, встала из-за стола и сделала чай, взяла шоколадку.       Упаковка кокосовой милки валялась в углу стола, пустая кружка ютилась тут же и раздражала. Но раздражала скорее не сама кружка, а то, как Таня отвлекается на нее, на ленту рекомендаций ютюба, скользит по открытым вкладкам браузера, минуя открытый ворд, тихо матерится, если случайно промахнулась курсором и документ со строчками ее рабочей биографии вновь появился поверх всего остального на экране.       Ей следовало бы начать оформлять резюме по новой, обновить тут, обновить там, добавить года в школе, обновить поставленные спектакли и праздники, приписать поездку своего кружка в Сочи, как достижение в лице руководительницы кружка.       Но в голову ничего не шло, резюме писать не хотелось, хотелось сидеть, откинувшись на спинку кресла, и смотреть в стену, куда-то сквозь нее, пока в голове снова и снова всплывает Мария Генриховна.       Последний звонок отзвенел вот уже как неделю назад, с детьми она простилась на следующий день, придя домой после теплого вечера в кафе с мокрыми от слез глазами и какими-то подарками, которые до сих пор лежали в пакетах в прихожке.       А Маша… Не приезжает, не пишет и не звонит уже неделю. Таня привыкла. Лишь смотрит на прочитанные сообщения с легким беспокойством, бьющимся как птица в клетке о ребра внутри нее. За эти полгода привыкнуть к такому было несложно.       Внешне последовательная и точная Мария Генриховна на деле оказалась той еще избегашкой. Шаг вперед, два назад. «Давай встретимся» и «Это все неправильно». «Мне никогда не было так хорошо, как рядом с тобой» и «Я чувствую себя отвратительно». Таня живет, существует, если точнее, где-то между ее полярностями или за ними вообще, просто сидит в квартире, оглаживая взглядом другую половину кровати, стул на кухне, неразобранную коробку с вещами с работы, где больше половины так или иначе связаны с Машей. Смотрит на себя в зеркале по утру в ванной, видя в нем огрызки воспоминаний, в которых в этом зеркале они обнимались после душа.       Иногда Маша ужасно раздражает, тогда Таня хлопает дверью в ванную, с грохотом металлических ножек о плитку задвигает стул на кухне, громко и резко касается пальцами клавиатуры, садясь за вылезший из головы еще месяц назад сценарий, стуча по клавишам так громко и агрессивно, что иногда кажется, будто бы несчастная «А» и «О» не выдержат.       Таня злится больше не на нее, а на себя. Что она безвольно ждет, когда очередной маленький кризис пройдет, когда Маша придет в себя, снова позвонит ей по телефону или сразу в дверь. Злится, что всякий раз, как видит или слышит ее, она плывет, как девочка-пятиклассница, теряя остатки своей человеческой разумности и обращаясь щенком, готовым лизать руки и лицо, лишь бы его гладили по голове, трепали загривок и шептали в уши, какая она хорошая.       Таня терпеть это в себе не может, а потому снова тянется к сигарете, закуривает, ощущая приятный табачно-шоколадный запах. Сжимает меж пальцев фильтр, смотрит в экран, стирает строчку, пробует печатать заново, делает очередную затяжку, на секунду замирает, ожидая, когда дым достаточно пробудет в легких, и выдыхает, смотря чуть выше крышки ноутбука. А потом снова смотрит на написанное и снова стирает, хмурясь, морщась и издавая не то вздох, не то рык, что-то среднее.       Она не просто уже устала, она заебалась.       Заебалась писать с опечатками, заебалась в комментариях про поездку на проигранный фестиваль писать «Маша», заебалась кидать взгляды на темный экран телефона в ожидании звонка или сообщения. Воющее брошенным посреди темного леса псом тревога ноет и скулит, скребет ей кости, грызет их и тягает куски ее самоуважения во все сраные стороны.       Это же все неправильно, да? Ну, типа, нездоровая херня даже в рамках ее любовнической роли. Никаких обязательств, никаких обещаний, кроме уже данных, никаких гарантий. Таня не понимает, как вообще согласилась на это дерьмо, как позволила себе отпустить контроль, впасть в эти чувства и все происходящее глубже, чем было самой себе дозволено.       Не понимает, как вообще могла разрешить захотеть себе какой-то стабильности в их сомнительных отношениях, как позволила себе зайти так глубоко, как позволила себе ослабить контроль, впасть в эти страсти, поддаться порыву и добровольно ступить в эту игру.       Тяжелый вздох, Таня стонет, упираясь локтями в крышку стола и опуская голову в руки, зарывается пальцами в спутанные волосы, чуть потирая подушечками пальцев кожу у корней волос, как бы себя успокаивая, но если бы это еще так работало.       Телефон вибрирует.       Сигарета, зажатая меж пальцев, тушится за долю секунды: грубо удавливается тлеющим кончиком о днище заполненной наполовину пепельницы, фильтр мнется, чуть сжимаемый на конце пальцами.       Таня себя ненавидит прямо сейчас: она готова повалить себя же на пол и пинать себя ногами, хлестать рукой по щеке, врезать куда-нибудь пониже солнечного сплетения кулаком, да посильнее, чтобы вся дурь вывалилась вместе с рваным хрипом.       Телефон прижат к уху за секунду параллельно с брошенным измятым окурком. Все в ней умирает и воскресает вновь, она как щенок, услышавший запах хозяина и скрежет ключа в замочной скважине: готова прыгать по комнате и радостно вилять хвостом да повизгивать от счастья.       — Привет, — она говорит негромко, лыбится, как идиотка, хотя почему как, она и есть идиотка, влюбленная, будто школьница, с колотящимся от волнения и переизбытка чувств сердцем, сразу вскакивает с места, начиная ходить по комнате и придерживая рукой свой локоть.

Кроваво-красное солнце

И небо кроваво-красное

Мы не могли придумать

Более идиотской затеи

      — Привет… Ты занята сегодня? — как всегда ни единого извинения. Они будут позже, когда они договорятся о встрече. Когда в очередной раз пойдут в тот ресторан на углу улицы в центре города, когда в очередной раз выйдут покурить на смотровую площадку на последнем этаже здания. Когда в очередной раз будут задыхаться от поцелуев в лифте по пути к Тане в квартиру.       — Ну… Да нет, а что? — Таня врет. У нее были дела, но если Маша звонит ей, то все планы сдвигаются в сторону, встречи переносятся, а бытовые задачи бросаются прямо так, как есть. Таня для нее всегда свободна, ее никто никогда не просил освобождаться, просто иначе тогда неясно, когда они встретятся, созвонятся снова. Когда опять услышит ее голос, когда снова будет улыбаться до боли в щеках.       — Не хочешь поужинать? — Маша наверняка поджимает губы, это слышно по голосу. Таня кидает взгляд в окно, проходит к нему, прислоняясь лбом к стеклу, бегая глазами по горизонту, за который медленно-медленно заползает солнечный диск, бросая рыжеющие лучи в окна.       — Хочу. Ты же знаешь, — Таня улыбается в трубку еще сильнее, прикусывает губу, тут же ее облизывает, шумно сглатывая. И былое минутное раздражение на очередное молчание длинной в неделю как рукой сняло.       — Тогда я заеду за тобой к восьми? — зачем она это спрашивает каждый раз, Таня не знает. Она всегда соглашается, какое бы время ни было. Соглашается и сейчас, кивая самой себе, мол, «Да, конечно», а сама накручивает прядь на палец, прислоняясь к подоконнику поясницей. — Хорошо. Тогда до встречи.       Сборы у Тани быстрые, хаотичные. Помыть голову, выбрать платье, наспех и ужасно придирчиво накраситься. Из-за этих ресторанов у нее появились платья, выбранные вместе с ней и ей же нравящиеся на ней. Из-за нее Таня аккуратно высушивает свою гриву, нацепив на фен диффузор, чтобы кудряшки были кудрявее и аккуратнее.       Она носится по квартире из угла в угол, ища то одно, то другое, чертыхаясь, когда задевает плечом дверной косяк, когда стул мешается на кухне, когда дверь в ванную оказывается опять закрытой, хотя она сама же закрывает ее чисто на автомате, когда вылетает оттуда за чем-то забытым в глубине спальни.

Но я в красивой рубашке Надушенный модным Лакостом Мне до безумия страшно Но давай увидимся просто

      Спешка, в общем-то, ни к чему. Таня готова за двадцать минут до. Снова сидит за столом, лениво просматривая оставленное резюме, придирчиво хмурясь и аккуратно, по слову, внося изменения. Это слово меняет на более звучный синоним, тут добавляет в скобках немного конкретики. Хмурится сильнее, кидая взгляд на фотографию. Где-то в голове мелькает мысль, что надо бы, наверное, ее поменять на более актуальную, и это вызывает еще больше тяжести от всего процесса.       Мучиться с новой работой, мучиться с резюме, выкинуть из головы школу, где под конец учебного года ее предмет убрали из школьной программы следующего. Вычеркнуть из головы бесчисленное количество воспоминаний о детях, звонком смехе на репетициях, ленивых проверках тетрадок. Воспоминаний о чаепитии за закрытыми дверьми кабинетов с Марией Генриховной.       Воспоминаний о том, как она оставляла ей меж тетрадок для проверок записки с просьбой подождать ее после работы. О том, как они, как ленивые кошки, обжимались у столов в своих кабинетах. Как перепроверяли, закрыта ли дверь, и как смеялись после испуга от дергающейся ручки с обратной стороны.       Как украдкой касались пальцами пальцев друг друга. Как кидали друг на друга взгляды на педсоветах, куда Таня ходила только ради нее, Марии Генриховны. В конечном счете все мысли все равно свелись к ней же, даже за резюме.       Из подъезда вылет такой же торопливый, как сборы: небольшая вечерняя сумка с тонким ремешком бьется о бедро, когда она в босоножках на небольшом звонком каблучке спускается по ступенькам. На ней платье в обтяжку, с вырезом на бедре, с голыми плечами, черное. Куплено-подарено, когда они ездили в Петербург на неделю.       Белая BMW стоит у подъезда. Таня поправляет волосы, прикусывая щеку, смотря на машину и идя к ней уверенным-неуверенным шагом, садится на переднее пассажирское и чуть сглатывает, ощущая, как волнение покалывает даже в кончиках пальцев.       — Ты красивая, — Маша говорит это вместо приветствия, смотря на нее, уже пристегнутую, ловящую каждый взгляд. Голой из-за выреза коленки касается рука, мягко гладит большим пальцем кожу, чуть сжимает, и Таня невольно расплывается в улыбке, накрывая ее руку своей.       — Я соскучилась, — Таня невольно подается вперед, замирая над ручником, вовремя осекаясь: они в машине посреди двора, рядом детская площадка, и целоваться в машине сейчас им как-то не комильфо. — Как ты?       Маша смотрит на нее так ужасно тепло и нежно, что все прожитые муки за эти семь дней кажутся ерундой, на которую можно махнуть рукой. Исчезла на неделю? Ну и ладно, главное, что сейчас рядом, и они едут на ужин.       Диалог выдается небольшим: болтовня о жизни, о лете, грядущих экзаменах у школьников, каких-то скомканных раздельных планах. Тане хочется предложить поехать куда-нибудь к морю, ну, если получится, если Араик еще не устал слушать про то, какая она, Татьяна Викторовна, хорошая подруга.       Подруга.       Всем бы таких подруг: днем бегать по магазинам и ресторанам, а вечером мять простыни и заставлять друг друга забывать, как дышать. Вот она крепкая женская дружба. Таня улыбается своим мыслям, но что-то внутри нее болюче колит и саднит. Быть «просто» сложно, особенно, когда любишь до лиловых засосов на коже и выкуренной за день пачки сигарет.       Город плывет мимо лениво, вязко, Маша держит руль уверенно крепко, на светофорах или полупустых дорогах убирая руку с баранки на Танино бедро, без подтекстов и скрытых смыслов, просто погладить, потрогать, как бы давая сигнал и молчаливо извиняясь, мол вот, я тут, рядом, не стоит переживать.       А Таня-то и не переживает. Ну, сейчас нет, сейчас незачем и не из-за чего: все хорошо, спокойно, живот щекочут бабочки, приятное волнение от предстоящего вечера отзывается мелкими покалываниями в пальцах, а внутри разливается приятная теплота.       Ей даже не особо хочется на этот ужин, в этот ресторан, хочется обратно домой, затащить Машу под одеяло и пригреться у ее бока, уткнуться носом куда-то в шею, ключицы или лопатки, прижаться коленками к коленкам, переплетясь с ней ногами, и просто лежать, ощущая долгожданное и заслуженное спокойствие. Только при таком раскладе она гарантированно высыпается.       В ресторане приятный полумрак, негромкая приятная музыка, услужливый официант им улыбается и приветливо кивает, предлагает «как обычно» и возвращается обратно уже с бутылкой белого полусухого и двумя бокалами.       Таня медленно потягивает вино, скользит пальцем по стеклянной ножке, по основанию, смотря то на свои руки, то на Машу, которая что-то наспех строчит в телефоне с хмурыми бровями. Таня ждет, когда она закончит, чтобы снова стать ее на этот вечер и, наверное, ночь. Такие ужины всегда заканчиваются поездкой к ней.       — Кхм, — Маша откладывает телефон, складывая руки на столе в легкий замок. — Извини, что так вышло. Ну, с неделей и остальным. В школе просто кошмар, у сына день рождения был…       Таня медленно тянет руку через стол, накрывая ее пальцы своими и останавливая. Она этот сценарий знает наизусть, слушает его уже где-то шесть месяцев, так что большой разницы нет, что было в этот раз.       — Все нормально, я понимаю, — жмет она плечами, улыбаясь уголками губ, но как-то не особо весело. Ее пальцы мягко переплетаются с пальцами Маши, и внутри все цветет по новой в который раз за вечер. — Ты же сейчас тут, так что забей.       — Как прошла неделя? — Маша говорит это спустя несколько секунд молчания. Смотрит виновато-мягко, поглаживая ее руку большим пальцем. Чуть поджимает губы и улыбается снова. Таня мельком кидает взгляд на пальцы, замечая, что кольца на безымянном пальце нет, и это неловкое замечание заставляет сердце делать кульбит.       — Ну… Я сходила с ребятами в кафе, проводила Антипова в добрый путь в студенчество, — приходится чуть напрячься, немного отведя глаза в сторону, чтобы прокрутить в голове последние несколько дней. — Они сделали мне подарки, я так и не разобрала пакеты, надеюсь, там нет ничего съедобного.       — Даже если есть, надеюсь, оно не скоропортящееся. Помнишь ту картошку в холодильнике? — Маша смеется, и в Тане все звенит весенним ручьем. Она тоже смеется, вспоминая тот день ужасного позора.       Картошка, забытая в ее холодильнике на неопределенный срок, была случайно обнаружена в нижнем лотке холодильника, успела дать корешки, сморщится и размягчиться, спасибо только, что не пахла. Хотя, собственно, из-за отсутствия запаха она и была вычеркнута из памяти.       — Это было ужасно, — щеки снова чуть краснеют, губы растягиваются в улыбке. — Я думала, ты сбежишь от меня, сверкая пятками.       — Ага, куда уж от тебя сбежишь, кто-то же должен хотя бы иногда проводить ревизию в твоих шкафах, — в глазах Маши сверкают веселые искорки, ее рука мягко сжимает руку Тани. — Хочу сырников на завтрак. У тебя есть творог?       Таня отпивает немного вина, снова чуть хмурясь и вспоминая, не повесилась ли у нее еще мышь в холодильнике. Готовить ей никогда особо не нравилось, но в состоянии тягучей тревоги ситуация усугублялась, и нормальная еда становилось редкостью даже не на плите, а хотя бы в просто микроволновке.       — Творог? Шутишь? — она изгибает бровь, чуть смеясь. Разговор такой иллюзорно домашний и уютный, будто бы Маша у нее не останется лишь до обеда, а живет с ней, говорит про сырники так, между делом, как об обычной бытовой ерунде. — Яичница с горячими бутербродами, если сыр еще есть, это максимум, что можно сделать. Наверное.       — Понятно, значит, закажем доставку.       Им приносят еду, и пока Маша режет стейк, Таня лениво ковыряется в своем цезаре с креветками, накалывая к креветке салатные листья. Чувствует странное чувство, описать которое тяжело словами.       Этот ужин, разговор про доставки, Маша ведет себя так естественно, будто бы не исчезала на неделю. Будто бы ничего не происходило и не происходит. Будто бы все нормально, будто бы у них все в порядке. Таня сдается этому ощущению, пропуская его в себя, вытесняя остатки тревоги. Неважно, что будет завтра после обеда. Или утром.       Важно то, что есть сейчас, в эту минуту. И, если можно поддаться иллюзии нормальности, иллюзии счастливой жизни, то почему бы и нет? Мечтать всегда приятно, даже если эти мечты просто блажь и самообман.

Это будет полный провал

Безоговорочная капитуляция

Это будет падение вниз

Падение в пропасть без дна

      Им определенно точно не стоит встречаться, стоит прекратить эти их отношения, которые и отношениями толком нельзя назвать. Не стоит целоваться в кабинке туалета после ужина. Не стоит разговаривать, как женатой паре, случайно выбравшейся из домашней рутины на ужин. Они определенно обречены, но в моменте так тягуче приятно, так до одури нежно и сладко, что все остальное неважно.       Это слабо тянет на какие-то высокие чувства. Это уже вопрос выживания, по крайней мере для Тани, задыхающейся в поцелуях, в запахе дорогих духов, утопающей, словно в болоте, в жаре сжимающих ее талию рук. Сжимающих вроде несильно, но достаточно для того, чтобы она соглашалась опять и опять, подавалась им навстречу и подставлялась под пальцы.       Кожа на шее покусана, покусана больно, но тем лучше, что не мягко-ласково, Таня не считает, что заслуживает иного. А потому жмется к телу напротив, упирается лбом в плечо, прикусывает ворот чужого пиджака, чтобы не скулить. Кусать Марию Генриховну в ответ нельзя. Нельзя впиваться в нее ногтями, нельзя пятнать кожу засосами. Нельзя стонать, они в ресторане.       Можно лишь рвано выдыхать под звуки каких-то блядских птичек из динамика.       — Поехали домой, — Маша тычется ей носом в щеку, чуть потирается кончиком о мягкую кожу, оставляет смазанный поцелуй в уголке губ. Аккуратно отпускает ее, но, чтобы собрать себя, Тане нужно чуть больше, чем пара секунд.       Чтобы собрать себя по кускам, собрать все те ошметки по ресторанам и гостиницам, Тане, пожалуй, нужно даже больше, чем день или два. Но тратить на это время, значит, не догнать уже вышедшую из кабинки Марию Генриховну. Уже помывшую руки и как ни в чем не бывало сушащую руки у сушилки.       Таня выходит, но по ощущениям скорее вываливается, теряя остатки себя снова. Моет руки, стирая с кожи здравый смысл, орущий из последних сил о том, что это все ужасно, это все больно до хруста костей.       Она стреляет себе в колени, стреляет метко и на поражение, чтобы точно не дать заднюю, чтобы догнать Марию Генриховну у выхода, взяв ее под руку, заправив пушистые волосы за ухо. Таня нежная и воздушная, идущая рядом с ней, как щенок: с горящими глазами, с улыбкой, легким румянцем от вина на щеках.       Маша рядом, скорее, как строгая владелица, нежели как ее женщина на этот вечер. Как строгая владелица, держащая короткий поводок в руке, сама того не ведая. Короткий поводок со строгим ошейником на шее идущей рядом Тани. Поводок с ошейником, которые Таня сама себе повязала на шею и передала в чужие руки почти осознанно.       Она бы, к слову, поспорила насчет строгой владелицы. Маша выглядит и ощущается, как единственная, кто способна заглушить звуки в голове. Как единственная, рядом с которой дрожащая тревога отходит в сторону, рядом с которой становится тепло, даже когда прохладный ветер пробирает до костей. Маша выглядит, как Солнце, к которому хочется тянутся и купаться, купаться в его тепле, в тепле ее руки, в звуке голоса. Как Солнце, к которому приближаться так близко опасно, но это неважно.

Нам сегодня, конечно

Лучше б дома остаться

Увидев нас вместе

Перекрестится сатана

  

Но я в красивой рубашке

Надушенный модным Лакостом

Мне до безумия страшно

Но давай увидимся просто

      Дома немного душно из-за закрытых окон, легкий полумрак и свет от уличных фонарей. У нее в квартире бардак и хаос, но вряд ли Машу это хоть сколько-нибудь беспокоит: Таня прижимает ее к стене в коридоре, вклинив коленку меж ног, одной рукой сжимая бежевый пиджак в районе талии, а второй зарывшись в волосы на затылке, зарывшись так, что чуть тянет их у корней.       Маша держит ее руками за талию, скользит ладонью к бедру, касаясь чуть прохладными пальцами кожи на вырезе, лезет за тонкую ткань, мнет ягодицу и чуть тянет бедро выше, скользя по коже вниз, притягивая ее колено к своей талии.       Таня поддается, жмется к ней ближе, чувствуя, как и сама Маша приспускается по стенке к ее колену, как ее бедро скользит меж ног, щекотно давит, вызывая волну возбуждения. Ее душит только от одних только касаний, душит и давит, укладывая сознание на лопатки, растягивая ее рассудок в стороны.

want to kiss you on the mouth

      Маша прерывисто дышит ей в ухо, гладит кожу, вжимается губами ей в губы, не давая шанса сделать вздох или выдох, заставляя легкие немного гореть и сдавливаться. Таня сдается ей, обезоруживается самостоятельно, обнимая руками за шею, утягивая на себя, больно впечатываясь в жесткую дверь спиной, чувствуя, как лопатки и позвонки неприятно упираются в дерево, но это мелочи.       В ее руках, меж ее ног, в ее голове и сердце, на кончике языка она, Мария Генриховна, такая жаркая и желанная, желанная во всех смыслах этих слов. Желанная до дрожи в коленках, желанная до сводящихся бедер, желанная до лязга цепей в сердце, желанная до жалобного скулежа и просьб не уходить.

take my tongue and lead it southbound

      Желанная настолько, что Таня давится нежностью и любовью, готовая, если потребуется, зубами грызть оковы обстоятельств и обязательств, выгрызть себе еще один день, еще одну ночь, еще один шанс почувствовать себя живой, нужной, почувствовать себя дышащей и свободной, с поправкой на то, что дышать она будет дорогими Шанель номер пять и лежать, обившись вокруг Маши удавом.       Она падает на кровать, тянет за собой Машу, платье трещит по швам, когда она наспех вытягивает из рукавов руки. Хватается ими за чужую рубашку, пиджак делся куда-то по пути в спальню, затерялся среди крышесносной страсти, среди витков ее сознания и лишь в последнюю очередь в коридоре из смешанных чувств и стен квартиры.

baby, put some faith in me

      Губы влажные, жаркие, почти обжигающие ее кипятком, но Таня подставляется под них, целует предплечье у лица, игнорируя боль от натяжения волос, в которых зарыты пальцы Маши. Маша сжимает ее кудри, сжимает и тянет, открывая шею, кусает, не знает, насколько сильно, но Таня шипит и стонет, руками гладит ее тело, выгибается, грудной клеткой давя в ее собственную, выгибается дугой в пояснице, вжимая в себя ее тело, будто бы желая впечатать его в себя на манер штампа.       Голова ватная, будто пьяная. Таня тяжело и громко дышит, чувствует, как по бедру течет капля пота из-под согнутой коленной впадины. Чувствует, как же ей ужасно жарко, жарко до испарин, до нехватки воздуха, до головокружения, и неоткрытые окна тут не причем.

put your waist in my face

      Как вообще можно дышать, чувствовать, существовать спокойно, когда сама Маша стонет ей в ухо от ее прикосновений, стонет так искренне и нежно, будто бы это все по-настоящему. Будто бы она не уйдет к обеду, будто бы они правда сделают эти сырники, будто бы будут нежно жаться друг к другу на кухне сегодня, завтра и вчера.       Как можно оставаться в себе, когда Маша такая податливая в руках, такая сводящая с ума своими губами, своим телом, прикосновенным и неприкосновенным сразу. Как можно оставаться в себе, когда внутри все зудит, ноет и рычит от желания впиться в мягкую кожу на боку, запятнать шею, скрывая в каждом засосе «Мое». Скрывая за каждым укусом «Не уходи». Топя в каждом по-блядски мокром поцелуе «Пожалуйста».

не-уходи-не-уходи-не-уходи-не-уходи-не-уходи

      Таня рассыпается в пыль, сгорает до пепла, когда руки ложатся ей промеж ног, касаются уже взмокшего еще в лифте белья, чуть давят, жгут, вызывая внутри нее сотню бабочек-траурниц, которые щекочут ее изнутри, заставляют виться ужом, попавшим на сковородку, толкаться бедрами к руке, давить своими пальцами на поясницу Маши, толкаясь ей ногой в бедро, выбивая из ее рта стон.

come on, violate me

      Ей кажется, что мир вокруг взрывается яркими красками, кажется, что тело настолько горячее, что прысни кто-то из баллончика рядом, и она вспыхнет, как спичка, оказываясь в агонии из нежности и любви. Она что-то бормочет Маше в губы, что-то про любовь, что-то про то, что хочет быть только ее.       Маша не отвечает, затыкает ей рот поцелуем, позволяет перевернуться, оказаться сверху, стягивает дурацкое влажное от вспотевшего тела платье вниз, лижет грудь, кусает под левой, выкусывает краснеющими следами под ней, ставит засос у реберной сердцевины, тянет кожу, жарко дышит, слизывает влагу с тела, пока Таня нежно целует ей плечи.       Тане категорически нельзя быть собственницей. Категорически запрещено кусаться, пятнать ее тело, впиваться ногтями в кожу, а потому на контрасте она дуреет от нежности, плавящимся свинцом бегущей по венам. Она невесомо касается кожи под ухом, вдыхает запах тела, кожи, мнет кончик носа, пока то возможно, чтобы втянуть в себя любовь, схожую с порошком героина по вкусу, чтобы разрушиться и вознестись окончательно.

I want you to violate me

      Она часто-часто дышит, режась о Машины ногти на своей спине, прогибается сильнее, глубже, позволяя тонким ногтям полосовать ее спину, чтоб уж наверняка оставить на себе подтверждение, что она действительно была тут, рядом с ней, в ее измятой и влажной от страсти, пота и слез постели.       Каждое касание отдается если не физической болью, то краснеющими вспышками внутренней, и Таня готова упиваться ею, вливать в себя шот за шотом, скулить, двигать бедрами вперед, насаживаться на пальцы, грубыми толчками выбивающие из нее воздух и не то стоны, ни то жалобный скулеж.       Таня готова биться об эти скалы, царапая кожу в кровь, в рваные раны, лишь бы осталось после нее хоть капля ощущения настоящего. Ей больно, ей сладко приятно, ей страшно, ей до волнения и сводящихся от напряженно вытянутых ног судорог нежно.       Она сходит с ума, когда оказывается снизу, когда обнимает Машины бедра, прижимая их ближе к лицу, вылизывает ее на манер изголодавшейся шавки с быстро-быстро колотящимся сердцем, глотает слюни, пачкает щеки в смазке. У нее все внутри сводит от новой волны возбуждения и желания быть уничтоженной, она была бы не против закончить вот так, пускай удушит ее собой к чертям, зато счастливой и дрожащей одновременно.       За впивающиеся ногти в кожу чувствует, как ее рука мягко сжимает запястье, отцепляет от бедра, переплетается с пальцами, вжимая в матрас, слышит стоны горящими ушами, и лучше этого звука лишь ощущение пустующего безымянного пальца.       Таня давится, сглатывает, давится и сглатывает снова, прижимает к себе ближе левой рукой, она готова утопиться здесь и сейчас в этой переполняющей и крошащей ее сознание в мелкую крошку любви. У нее по щекам текут слезы, но она их не чувствует, головой улетая куда-то в никуда.

Ты вспомнишь всех моих шлюх

Я вспомню всех твои ёбырей

Ты плеснёшь мне кофе в лицо

Я сломаю твой новый айпад

      Она лежит, обессиленная, жмется в позвонки меж лопаток, обвитая руками-ногами вокруг Маши, тихо дышащей рядом. Таня не может уснуть впервые за все их проведенные вместе ночи. Не может уснуть, а потому жмется к ней теснее, неощутимо для нее, но с нажимом для самой себя потираясь всеми частями тела, будто бы пытаясь ни то проникнуть под чужую кожу, ни то впитать в себя хрупкое ощущение близости.       Сон короткий, прерываемый осторожными движениями рядом. Маша вращается в переплетении ее конечностей, мягко поворачивается к ней. Губы касаются лба, носа, и в этих поцелуях столько щемящей нежности, что Таня на секунду опять оказывается в прекрасном-несбыточном чувстве, будто бы Маша останется.       Но эти поцелуи всегда извиняющиеся. А потому сладки и болезненны одновременно. Желанны и отвратительны за раз. Мышцы во всем теле болят, когда приходится шевелиться, чтобы обнять Машу за талию.       — Ты куда? — и в голосе прячется болезненная просьба остаться. Остаться еще на чуть-чуть, на полчаса, на хотя бы час вот так, рядом. Без слов, без обещаний, просто с тихим дыханием, главное, чтобы рядом, кожа к коже.       — Мне надо уехать, — Маша смотрит на нее виновато, у нее действительно сожалеющий взгляд, действительно льющаяся прорванной дамбой тоска и вина. Вопрос только перед кем. — Прости.       Таня молчит, просто смотрит на нее, на ее такое любимое лицо, гравировкой отпечатавшееся в мозге, на губы, которые медленно тянется поцеловать. Гладит руками шею без единого пятнышка. Касается талии без единой царапины.       — Не уходи, — Таня просит чуть слышно, просит ей в губы, прижимается лбом ко лбу, прикрывает глаза, чувствуя, как внутри все сжимается, колючей проволокой обматывается вокруг каждого органа.       Маша молчит, просто гладит Таню по волосам, по-собачьи чешет за ухом, лежит на подушке, ее лицо в трех-пяти сантиметрах. Кажется близко, но ужасно далеко. Она бы, может, и рада остаться, но не может. Или хочет и не хочет, черт ее разберет, лезть ей в голову по опыту ясно, что себе дороже.       — Не хочешь съездить на море? — Таня говорит это немного робко, как будто бросает последний якорь, чтобы задержать рядом. Поджимает губы, внутри все трясется и дрожит. Какая к черту поездка на море? Они вообще кто? Любовницы или в семью играют? Тане кажется, нет, она убеждена, что та ей откажет, но как-нибудь так, как она умеет. Мягко, нежно, так, что Тане уже не будет нужно никакое море, она и так будет в нем, сотканном из нежности. И морскими ежами-тревогами на дне. Но даже с уверенностью в отказе Таня не может остановиться, чтобы не добавить еще более глупых глупостей. — Остановились бы на диком пляже.       — Поедем, — Маша жмет плечами, мягко касается губами ее губ в коротком поцелуе. Дарит надежду на «долго и счастливо», припечатывает его к Тане, как приваривают трубы. Намертво. — Я посмотрю что-нибудь. А сейчас мне надо идти. Прости, что сегодня без сырников.       Они обнимаются напоследок. Маша целует ее еще раз, целует еще раз в лоб, когда покидает кровать. Целует, когда возвращается в комнату уже в своем бежевом пиджаке поверх рубашки, на нем виднеются пыльные полоски: обтерся об обувь или стенку лифта. Целует в макушку прежде, чем скрыться в коридоре.       Таня ее не провожает, остается в постели. Так создается ощущение, что провожать нет нужды, потому что Маша приедет к ней вечером, когда закончит с делами или что там у нее на повестке дня. Ощущение, что они иллюзорно счастливы.       Она не вылезает из-под одеяла даже тогда, когда кричит ей «Пока», добавляя про себя «Люблю». Они не говорят это друг другу, ну, почти не говорят. Как-то не в их стиле, как-то громко и серьезно. А какие громкие серьезности могут быть в отношениях с фасадом из дружбы?       Остается так лежать еще час, ее склоняет в сон в какой-то момент, но сон прерывистый, мерзкий, такой, от которого еще больше устаешь, когда вроде спишь, но этого не чувствуешь, потому что мозг все еще в работе. Который разматывает клубок едких чувств куда лучше всего остального.

Как хорошо, что сегодня

Мы рискнули с тобою

Наладить свои отношения

Стало лучше, чем день назад

      Таня чувствует себя размазанной по стенке. Ошметком, медленно сползающим по бетону, оставляющим за собой липковатый след. У нее колотится сердце, пачка сигарет пуста, хочется плакать, но слезы не идут, как бы она не давила на себя. И вместо жарких дорожек вдоль красных щек она душится, давится колючим-тягучим комком в горле, который, как ты ни сглатывай, сколько ни пей или заедай первой попавшейся в миске конфетой, не проглотишь.       Он стоит колом, пускает колючие корешки в легкие, так что даже просто дышать сложно, что уж там с курением: сигарета медленно тлеет меж пальцев, а фильтр почти не тронут губами. Таня жмурит глаза до появления черно-белых пятен, жмет кулаки, давя ногтями в ладони так сильно, что становится больно, а на ладошках остаются красные полумесяцы.       Ее всю перекручивает внутри, будто бы жует, хрустя ломающимися косточками, выплевывает и жует заново. Ей мерзко с себя, с этой ее нежности, все равно расцветающей даже среди этого болота из вязкой, тухло пахнущей мерзости от самой себя. Она смотрит в экран телефона, на последние сообщения, смотрит на фотки, сделанные в ресторане и загородом, и внутри все одновременно плывет и дохнет.       Эдакий рай для гниющих заживо.       Любить Машу – будто жевать гудрон: челюсть изрядно сводит, вкус мерзкий, результата никакого. Она не будет выбранной, не будет приоритетной, не будет даже на втором месте, хотя даже второго места в глубине души Тане мало. Ей отчаянно хочется быть на первом, эдакая несбыточная мечта, звезда с неба, за которой идешь вокруг всей Земли, через кучу пропастей, режешь руки о скалы, но досягаемости нет, ведь чтобы приблизиться надо заиметь крылья. И желательно уметь не дышать.       Она сжимается в комок, лежа в кровати, жмет руками подушку, жмет ее к себе так сильно, что мышцы жжет от напряжения. Ее хочется выкинуть из головы, смять, как лист, сжечь, изорвать, да хоть сожрать в конце-то концов, лишь бы больше она не появлялась в мыслях, но сделать это весьма затруднительное занятие.       Как выбросить из головы ту, чьим запахом пропитана каждая простынь? Ту, которую видишь в каждой сраной тряпке на вешалке, на каждом квадратном метре квартиры. Как можно выжечь ее из памяти, если последние девять месяцев она там поселилась, уютно обосновалась в мягком кресле, держит в руках ниточки и дергает за нужную?       И самое до смешного горькое, что Таня-то и не против, чтобы она дергала. Пускай свернет в трубку, пускай истерзает ее естество, плевать, пускай делает все, что хочет, лишь бы осталась рядом, не на два дня, не на неделю. Лишь бы выбрала.

выбери-меня-выбери-меня-выбери-меня-выбери-меня

      Тане кажется, что даже простыни теперь пропитаны ненавистью к собственной жалости к себе. Отвратительно, липко, мерзко. Хочется волком выть на луну и трепать подушку зубами, орать в нее и рыдать одновременно, перекручиваясь из стороны в сторону от бешенства и бессилия.       Она лежит так час, полтора, ее отпускает. Перебирается мятая с кровати на кресло, открывает резюме, начинает сухо строчить текст, пришедший в голову как-то сам собой. В голове у нее пусто, все слова складываются сами собой.       Внутри тоже все пусто. Как затишье перед бурей, когда даже птицы больше не поют, когда ветра нет, а воздух немного свежий и теплый, граничащий с влажным, но не переходящий ее черту. Тревога, мыслительная жвачка остановились, волнения в пальцах больше нет.       Она смотрит на готовый документ, жмет на сохранение, переходит на вкладку с какой-то статьей, в которой нет ни единой интересной строчки, но все равно читает за неимением идей, что ей делать дальше. Сон сейчас не шел, есть не хотелось, смотреть и читать что-то другое тоже, вот и подвернулось под руку первое попавшееся.       Глазами бегает от слова к слову, мысли не за что зацепиться в голове, она возвращается к началу абзаца снова, уже третий раз. И в этой тишине квартиры, в этой тишине спальни и внутреннего затишья наконец чувствует струящуюся паром тоску.       Ей и правда тоскливо, ни дать, ни взять. Садится на кресле, сгибая ноги в коленях и упираясь пятками в край стидушки, обхватывает их руками, утыкается подбородком меж коленных чашечек, смотрит на свой стол.       Смятые салфетки, блокноты с записями и без, разбросанные ручки с карандашами, какие-то листки-черновики с почеркушками на них, сделанными за время телефонных разговоров о том, о сем. В углу маленькая фотография, сделанная на полароид, когда они ездили вместе в Петербург.       Стоят рядом, веселые, счастливые, обнимают друг друга за талию, на фоне Мариинский театр, светит солнце, а небо чистое-чистое. И внутри снова что-то чуть царапает, как царапаются котята: вроде не больно, но царапины все равно зудят.       Все это так хрупко и в сути своей безнадежно, что даже смеяться уже не хочется. А больше уже ничего и не оставалось делать, коли слез из себя не выдавить. Это все надо заканчивать, сдирать, как пластырь, быстро, чтобы кожа заболела секундами погодя, чтобы глаза увидели первыми, что ранка под пластырем уже давно в нем не нуждается.       — Дура, — бурчит Таня сама себе под нос, когда смотрит в стоящее где-то тут же на столе круглое на длинной ножке зеркало. Оглаживает пальцами лиловые пятна на шее, и сама же насмешливо-горько усмехается.       Таня не хочет сдирать пластырь, не хочет расстегивать ошейник, давящий шипами в кожу и душащий ее, когда Маша отходит слишком далеко. Не хочет вылезать из этой открытой клетки, хотя понимает, что, по-хорошему, надо бы. Раньше ее это пугало, вызывало чувство, что она просто на голову больная, теперь уже свыклась с тем, что ей нужно хотя бы уж как-нибудь, чем никак.       На меньшее она не согласится, на более шансов нет, что-то другое не стоит и рядом и никогда встать не сможет, может быть лишь похожим, но не один в один. Замена ей тоже нахрен не нужна.       Из сомнительных рассуждений ее вытягивает вибрация телефона. Ее плечи вздрагивают от неожиданности, она вся напрягается и как-то подсобирается на кресле, чтобы выглядеть увереннее хотя бы для себя самой. Все каменеет и одновременно становится воздушно-пушистым, когда глаза утыкаются в имя на экране.       Секунда дается на судорожное метание между ответить и сбросить. Как будто бы ей есть, чем тут заняться. Как будто бы она тоже может быть озабочена другими вещами, делами или людьми. Мысли мечутся из стороны в сторону, как антилопы, в панике бегущие от охотящихся львиц. Хаос, маленькие человечки носятся по офису в ее голове в агонии, пытаясь найти не то документы, не то огнетушитель, чтобы установить порядок.       Палец касается кнопки мгновенно, и паника затихает. Волнение унимается, сердце продолжает бешено колотится, грозясь пробиться сквозь мышечный щит и раздробить своим ритмом ребра. А в голове из-под пепла вылезают зеленые ростки, да только не одуванчиков или ромашек, а аконита.       — Привет…

Но я в красивой рубашке

Надушенный модным Лакостом

Мне до безумия страшно

Но давай увидимся просто