Форма тишины

Кайзер получает травму в игре, которую должен был выиграть. Это происходит слишком быстро, и всё же, каким-то образом, Исаги наблюдает, как это разворачивается в ужасном замедленном движении. Как кошмар, от которого он не может проснуться, где все искажено и неправильно. В одну секунду Кайзер бежит — текучий, смертоносный, мяч приклеен к его ногам. В следующую — хруст, резкий и неестественный, за которым следует размытость конечностей, когда он рушится под безрассудным, поздним захватом. Толпа ахает. Затем тишина. Густая и удушающая. Кайзер не встает. Исаги замирает на полпути. Дыхание перехватывает, застревая где-то между ребрами. На мгновение никто не двигается — ни судья, ни игроки, ни болельщики. Как будто весь стадион затаил дыхание, наблюдая, как золотой мальчик из Bastard München неподвижно лежит на поле. Потом бегут физиотерапевты. Несс кричит — отчаянно, почти хрипло, — но Исаги не может разобрать слов из-за пронзительного звона в ушах. Он смотрит, потому что не может отвести взгляд. Не может сделать ничего другого. Нога Кайзера согнута неправильно. Неприлично неправильно. И его лицо — боже, его лицо — оно перекошено от боли, челюсть сжата так сильно, что кажется, она вот-вот сломается. Теперь там нет высокомерия. Никакой бравады, никаких ехидных комментариев, готовых сорваться с языка. Просто страх. В его глазах — неприкрытая паника, как будто ему не просто больно — он боится . И это то, что действительно расстраивает Исаги. Позже официальное заявление падает словно гильотина: Девять месяцев. Разрыв ПКС. Операция. Реабилитация. Это меняет все. Команда пытается сплотиться. Они навещают его в больнице. Несс постоянно крутится, пытаясь сгладить ситуацию, как всегда. Но Кайзер больше не Кайзер. Он не приходит на тренировку. Не пишет в групповой чат. Даже не смотрит игры. Он исчезает в яме тишины и подавленной ярости и появляется только для того, чтобы наброситься на тренеров или швырнуть что-нибудь через всю комнату. Исаги ждет неделю, прежде чем пойти к нему. Он не знает, чего он ждет — может быть, того же самодовольного высокомерия, может быть, усталой версии императора, которым он всегда был. Но когда Кайзер заходит в квартиру, он не похож ни на того, ни на другого. Он похож на привидение. «Ты не торопился», — говорит Кайзер, не поднимая глаз с дивана. Его нога покоится на подушках, жесткая и забинтованная. «Думал, ты придешь раньше, чтобы втереть». «Я здесь не для этого». «Нет?» — голос Кайзера ровный. «Тогда что, здесь, чтобы проверить баллы Good Teammate?» Исаги не дрогнул. Он вошел. Закрыл дверь. Кайзер теперь смотрит на него — глаза острые, горькие, он раненое существо, загнанное в угол. «Дай-ка угадаю. Ты думаешь, это твой шанс. Чтобы наконец обойти меня, быть золотым мальчиком, не мешая мне». «Я об этом не думаю». Кайзер смеется. «Чушь. Ты всегда об этом думал. Не строй из себя благородного». В комнате становится тихо. Исаги не двигается. «Ты злишься». Кайзер усмехается. «Спасибо за диагностику». «Я понял». «Нет, не понял». Слова жёсткие. Холодные. «Ты не знаешь, каково это — быть на вершине, а потом всё вырывают из-под ног. Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждое чертово утро и знать, что тебя не будет на поле несколько месяцев». Исаги сжимает челюсти. Кайзер слегка наклоняется вперёд, глаза его сверкают. «Ты не знаешь, каково это — быть мной ». «Нет», — тихо говорит Исаги. «Но я все ещё здесь». Кайзер смотрит на него. Напряжение в комнате резко спадает. «Какого чёрта ты от меня хочешь?» — его голос дрогнул, смесь ярости и чего-то ещё — страха, может быть. «Жалости? Прощения? Ты хочешь, чтобы я плакал? Давай, Йоичи, исправь меня». «Я не хочу тебя исправлять». «Тогда почему ты здесь?» Исаги медленно выдыхает. «Потому что я хочу». Что-то в Кайзере колеблется. Всего на секунду. А потом исчезает, сменяясь той же оборонительной сталью. «Это чертовски отвратительная работа», — бормочет он, потирая лицо рукой. Исаги не колеблется. «Не для меня», — говорит он. «Нет, если это ты». Кайзер замирает. И тут он ломается. Он не рыдает. Не падает в обморок от слёз. Он просто выдыхает, долго и с содроганием, и позволяет своему весу опуститься на диван, как будто он держал на себе весь мир, и, наконец, даёт ему упасть. Исаги не пытается прикоснуться к нему. Он просто садится рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло, достаточно тихо, чтобы доверять ему. Они сидят так долго. Недели проходят медленно, неровно — физиотерапия, контрольные осмотры, ожидание тянется так, будто оно никогда не кончится. Но в конце концов дата наступает. Больше никаких отсрочек. Больше никаких укрытий. В ночь перед операцией в больничной палате тихо, стерильно и царит напряжение, которое Кайзер отказывается называть. Он в постели, выпрямившись и молча, смотрит в темное окно. Городские огни внизу мерцают в стекле, раздробленные и далекие. На его колене повязка, тупая боль, которая пульсирует, словно пытается напомнить ему обо всем, что он собирается потерять. Входит Исаги, держа в руках две чашки кофе из торгового автомата. Кайзер не смотрит на него. «Тебе не обязательно оставаться». «Я знаю», — говорит Исаги, ставя чашку на стол. «Я всё равно останусь». Тишина. Челюсть Кайзера сжимается, мускулы дергаются. Он не двигается, не говорит, не благодарит его. Но и не просит его уйти. Через некоторое время, когда Исаги устраивается в кресле возле кровати и тишина затягивается, Кайзер наконец бормочет: «Они сказали, что есть вероятность, что все не вернётся к норме». Исаги смотрит. «Ты им веришь?» Пауза. Затем тихо — тише, чем когда-либо слышал Исаги, — «Я не знаю». Затем еле слышно: «Мне страшно». Исаги не реагирует удивлением. Просто тянется, кладет руку на запястье Кайзера. Его хватка нежная, но крепкая. «Ты вернёшься», — говорит Исаги. «И я буду там. Неважно, сколько времени это займёт». Кайзер смотрит на него в первый раз. Не вызывающе, не высокомерно. Просто устало. И на мгновение он кивает. Всего один раз. В больничной палате царит полумрак, сквозь жалюзи пробивается серый свет раннего утра. Кайзер только что проснулся, сонным от анестезии, с сухим горлом и потрескавшимися губами. Его колено ноет в тупом, неумолимом пульсе — туго забинтовано и приподнято на пенопластовом клине. На заднем плане пищат машины, как медленный, методичный метроном. Его глаза широко открываются, и первое, что он видит, — это не медсестра и не врач. Это Исаги. Свернувшись в кресле для посетителей, толстовка с капюшоном накинута на плечи, голова неловко наклонена к стене. Он держит свой телефон, экран теперь темный, как будто он уснул посреди общения. Кайзер медленно моргает, пытаясь прийти в себя. Боль густая. Лекарства заставляют чувствовать себя под водой. Но вид Исаги там — сгорбленного, измученного, всё ещё здесь — тянет его назад быстрее, чем что-либо ещё. Он тянется. Его рука неуклюжа, не скоординирована. Пальцы дрожат, когда они скользят к запястью Исаги, касаясь его ровно настолько, чтобы пошевелить. Исаги резко просыпается, сморгнув сон с глаз, и с облегчением улыбается. Когда он видит, что Кайзер наблюдает за ним, он выпрямляется и наклоняется. «Ты проснулся», — говорит Исаги хриплым голосом. Кайзер с трудом сглатывает. «К сожалению». Исаги выдыхает, что звучит подозрительно как облегчение. «С тобой всё нормально. Хирург сказал, что всё прошло точно по плану». Кайзер не сразу отвечает. Просто смотрит в потолок на мгновение, глаза расфокусированы. Затем голос низкий, грубый. «Больно, как в аду». "Я знаю." Опять тишина. Но эта не тяжелая. Она спокойная. Устоявшаяся. Исаги придвигается ближе. «Хочешь, я останусь, пока лекарства снова не вырубят тебя?» Кайзер не отвечает. Но его пальцы свободно сжимают запястье Исаги — ровно настолько, чтобы удерживать его на месте. Исаги не двигается. Он остаётся. Кайзера выписывают через три дня после операции. По дороге домой он тише обычного, глаза полуприкрыты от лекарств, челюсти сжаты чем-то более тяжелым, чем боль. Исаги не заполняет тишину. Он просто едет. Он помогает Кайзеру подняться в квартиру, не говоря ни слова, неся сумку с вещами и дополнительные подушки, которые медсестра настояла использовать. У двери Кайзер колеблется — как будто переступив порог, он может сделать всё это реальностью. Затем он отмахивается от Исаги с неопределенным ворчанием и исчезает внутри. Исаги не давит. Он ставит сумку у дивана, убеждается, что у Кайзера есть вода и его рецепты, и уходит, не дожидаясь просьб. Несс появляется на следующий день. В его руке букет, уже начинающий увядать по краям, и небольшой бумажный пакет — один из тех чрезмерно продуманных пакетов по уходу, которые он собрал. Любимый электролитный напиток Кайзера, нелепая повязка на голову с кошачьими ушками и импортные соли для ванн, которые, как он клянется, помогли справиться со стрессом. Он стучит дважды, на его лице уже появляется сияющая, отрепетированная улыбка. После долгой паузы дверь наконец открывается. Кайзер стоит там в спортивном костюме и толстовке с капюшоном, его волосы растрепаны, выражение лица непроницаемо. Улыбка Несса гаснет, когда он смотрит на него вблизи. Под глазами Кайзера тени. Он не может скрыть напряжение в челюсти. «Эй», — говорит Несс, слегка приподнимая сумку. «Подумал, тебе нужна компания». Кайзер прислоняется к дверному косяку. Не приглашает его войти. Несс колеблется. «Я... я волновался. Ты не отвечаешь на сообщения». «Мне не нужна компания». В этом нет злобы. Никакой жестокости. Но это бьет сильнее — резко в своей окончательности. «Но я просто...» Несс сглатывает. «Я хочу помочь». «Ты не можешь». Пауза после этого хуже крика. Пальцы Несса сжимают мешок, костяшки бледнеют. «Знаешь, тебе не обязательно делать это в одиночку». Кайзер встречает его взгляд. Что-то холодное мелькает в его глазах — не гнев. Просто истощение. Как будто слишком много усилий требуется, чтобы заботиться. «Я уже не в одиночку». Несс медленно кивает. Тишина между ними становится тяжелой. Затем Кайзер отступает назад и начинает закрывать дверь. «Увидимся», — тихо говорит Несс. Дверь захлопывается прежде, чем он успевает получить ответ. Несс стоит там ещё секунду. Затем ставит сумку у двери, поворачивается и уходит обратно под дождь. Кайзер пробыл дома несколько дней, когда Исаги снова появился. В квартире темно. Тихо. Стерильно, как в больницах, хотя так уже не должно быть. Запах антисептика все еще витает в воздухе. Пара костылей прислонена к стене возле двери. Журнальный столик завален пузырьками с таблетками и непрочитанной почтой. Кайзер ничего не говорит, когда Исаги стучит. Он просто открывает дверь с ворчанием, разворачивается и хромает обратно к дивану — как будто он уже решил, что Исаги в любом случае придёт. И он прав. Сначала Кайзер едва его замечает. Не поднимает глаз. Не говорит. Но он не закрывает дверь перед его носом. Не говорит ему уйти. Он перестает злиться, когда Исаги занимает место в его квартире. Перестает сердиться, когда Исаги приносит еду, которую он не просил. Перестает притворяться, будто присутствие Исаги — это то, что нужно терпеть. В конце концов, тишина между ними меняет форму — становится не стеной, а одеялом. Что-то общее. Кайзер по-прежнему не много разговаривает. Но он позволяет Исаги быть рядом, и этого достаточно. Исаги не давит. Он просто продолжает появляться. Перед ранними утренними встречами, после изнурительных тренировок, между поездками, анализами матчей и бессонными ночами. Иногда с ужином. Иногда с протеиновым коктейлем. Иногда без ничего, кроме тихого присутствия и глаз, которые говорят: «Я вижу тебя», даже когда Кайзер не хочет, чтобы его видели. Когда Кайзеру нужно попасть на физиотерапию, Исаги едет. Никаких вопросов. Никаких колебаний. Он ждет в вестибюле — иногда читает отчёты разведки, иногда просто сидит, поглядывая на часы, пока Кайзер не ковыляет обратно с гримасой и испариной, закручивающейся на висках. Когда лекарства действуют слишком сильно и Кайзер начинает невнятно говорить или наклоняться вбок, Исаги уже рядом. Он суёт ему в руку бутылку с водой. Поправляет подушки. Выключает звук телевизора, когда громкость резко возрастает и Кайзер вздрагивает от звука. Он никогда не спрашивает, как себя чувствует Кайзер. Ему это не нужно. Он знает, когда боль сильна, по тому, как Кайзер щёлкает челюстью, чтобы не застонать. Знает, когда кошмары возвращаются, по теням под глазами на следующее утро. Знает, когда гордость Кайзера истекает кровью, по тому, как он не хочет встречаться взглядом с Исаги, споткнувшись о собственную предательскую ногу. Исаги никогда не называет его слабым. Никогда не говорите ему, что всё в порядке. Он просто остаётся. Непоколебимый. И постепенно Кайзер перестает защищаться, словно ждёт ножа. В первый раз, когда Кайзер снова улыбается, это едва заметно. Мелькание. Подергивание его рта, которое можно было бы принять за боль, если бы Исаги не наблюдал так внимательно. Это происходит, когда Исаги падает на сиденье рядом с ним, удерживая два кофе и бормоча себе под нос: «Несс пыталась испечь тебе эти дурацкие печенья с надписью "Выздоравливай!"». Кайзер приподнимает бровь, лицо всё ещё бледное от сна и лекарств. «Пытался?» Исаги вздыхает. «Они были по форме похожи на футбольные мячи. Сгоревшие дотла. Больше напоминали окаменевшие фрикадельки». Что-то меняется в выражении лица Кайзера — совсем чуть-чуть. Дыхание веселья в уголке его рта. «Тебе следовало их съесть». «На вкус они были как дерьмо». «Ты ел и хуже». «У меня не было выбора», — бормочет Исаги, и это заставляет Кайзера фыркать. Это не смех, не совсем, но это самое близкое к этому за последние недели. Улыбка на этот раз задержалась. Кривая. Усталая. Настоящая. И Исаги не может оторвать взгляда, хотя бы на секунду, потому что это похоже на солнечный свет, пробивающийся сквозь грозовые тучи. На следующий день, когда Исаги наполняет чайник на общей кухне, Несс загоняет его в угол. Не враждебно — скорее нервно, неуверенно, крутя в руках силиконовую лопаточку, как игрушку для снятия стресса. «Он... в порядке?» — спрашивает Несс. Без предисловий. Исаги закрывает кран. «Он выздоравливает». Несс хмурится. «Я пытался навестить тебя. Привёз кое-какие вещи». Исаги бросает взгляд. Несс не вдается в подробности, но ему это и не нужно. «Он тебя не пустил», — говорит Исаги, скорее утверждая, чем задавая вопрос. Несс поджимает губы. «Да». Наступает пауза, тяжёлая, но не неловкая. «Он не прислал мне смс», — тихо добавляет Несс. «Обычно он это делает. Даже когда злится. Я просто подумал…» Он замолкает, затем качает головой. «Может, он не хотел меня видеть». Исаги вытирает руки. «Он никого не хочет видеть», — говорит он. Потом мягче. «Дело не только в тебе». Несс медленно кивает, опуская взгляд в пол. «Я все равно пойду», — добавляет Исаги после паузы. «Даже если он не будет много говорить». Несс смотрит на него. Что-то меняется в его лице — смирение, может быть. Или что-то более горько-сладкое. «Я буду продолжать пытаться», — говорит он уже тише. «Даже если он больше никогда не откроет дверь». Исаги выдерживает его взгляд. «Тогда ты уже делаешь больше, чем большинство». Несс выдыхает. Осторожно кладёт лопаточку. Больше они ничего не говорят. Но в тишине происходит нечто невысказанное. В ту ночь, когда Кайзер дремал на диване, а Исаги просматривал записи матча на ноутбуке рядом с ним, он пробормотал, не открывая глаз: «Передай Нессу спасибо за печенье». Исаги оглядывается. «Да?» Кайзер хмыкает. «Они были ужасны. Но... он помнил». Исаги улыбается себе под нос, совсем чуть-чуть. «Ты настоящий добряк, когда под кайфом от обезболивающих, ты знаешь это?» Кайзер показывает ему средний палец, даже не глядя. На этот раз улыбка сохраняется дольше. Восстановление идёт медленно. Удручающе медленно, как для кого-то вроде Кайзера. Бывают дни, когда он просыпается и едва может встать с кровати, боль сжимает его позвоночник, лекарства притупляют мир до серого размытия. А бывают и другие дни — худшие дни — когда он просыпается, чувствуя себя хорошо, пока его тело не напоминает ему, что это не так. Когда иллюзия силы разбивается вдребезги в ту секунду, когда он пытается встать слишком быстро или ударить по мячу слишком сильно. Кайзер становится беспокойным. Злым. Подавленным. Он снова начинает появляться на играх, хотя и остается в штрафной, далеко от скамейки запасных. Исаги всё ещё находит его после, сидящего в одиночестве в своей толстовке с капюшоном и кепке, глаза которого устремлены на поле, словно это далекое воспоминание. В такие дни он сидит с пустыми глазами и озлобленным, набрасывается на тренеров, скрежещет зубами во время реабилитации, отодвигает стулья только для того, чтобы услышать, как что-то грохнется. Исаги больше не вздрагивает, когда это происходит. Он просто ждёт. Пережидает бурю, скрестив руки на груди, прислонившись к стене, со спокойным взглядом, но без жалости. Однажды, после того как Кайзер, тяжело дыша и в ярости, пинает костыли через всю комнату, Исаги, не говоря ни слова, подходит и поднимает их. «Ты закончил?» — тихо спрашивает он. Кайзер не отвечает. Но и не останавливает его. «Ты скучаешь по нему?» — спрашивает однажды Исаги. Кайзер не отводит взгляд. «Я скучаю по тому, чтобы быть собой». Исаги кивает. Затем, не задумываясь, говорит: «Ты всё ещё ты». Кайзер не отвечает. Но его пальцы слегка сгибаются там, где они лежат между ними, и на этот раз он не отстраняется, когда костяшки пальцев Исаги касаются его. После этого ситуация постепенно меняется. Кайзер начинает приходить в реабилитационный центр без посторонней помощи. Он всё ещё иногда огрызается, но острота притупляется. Он слушает, когда говорит Исаги, даже если закатывает глаза на полпути. Он гримасничает во время растяжек, жалуется на пресную еду в кафетерии, жалуется еще больше, когда Несс присылает очередную коробку конфет с рукописными каламбурами, которые заставляют Исаги заметно морщиться. Когда Кайзер впервые возвращается на тренировочную базу — все еще хромой и бледный — он привлекает к себе молчаливые взгляды. Али следит за ним взглядом дольше, чем нужно, а затем шепчет Исаги: «Присматривай за ним. Он не спросит». Он этого не делает. Не тогда, когда Райчи слишком сильно хлопает его по плечу и получает за это резкое ворчание. Не тогда, когда Грим суёт ему сложенную распечатку пьес, которые они играли, с пометками зеленой ручкой. Даже когда Несс подходит слишком близко во время обеда и трижды нервно поправляет поднос, прежде чем сесть рядом. «В этот раз я приготовил брауни», — говорит Несс голосом лёгким, но полным надежды. «Меньше подгорели. Может быть». Кайзер едва взглянул на него. «Я не твой дегустатор». Исаги, сидящий напротив, откусывает кусочек и чуть не давится. «Он не шутит». И все же Кайзер не говорит Нессу остановиться. Не отходит, когда Несс начинает читать статистику игры себе под нос, как фоновый шум. Не возражает, когда остальные подходят один за другим, заполняя стол вокруг них, как будто ничего и не ломалось. Он всё ещё выглядит уставшим. Всё ещё болит, когда стоит. Но холодность — эта острая, оборонительная позиция — смягчилась. Он ходит немного медленнее. Говорит немного тише. Не набрасывается так часто. Да и не обязательно. И когда Исаги сидит в углу спортзала, просматривая запись, Кайзер присоединяется к нему. Никаких объявлений, никаких самодовольных комментариев. Просто молчаливое присутствие, ровное, как биение сердца. Своего рода перемирие, негласное, но осознаваемое. Исаги понимает, что восстановление означает не только заживление мышц. Это значит найти дорогу назад — к себе, к своей команде, к ритму, который, как он думал, он потерял. И несмотря на все это, Исаги остаётся. Он приносит энергетические напитки, дурацкие журналы и обучающие клипы. Он возит Кайзера на встречи и ждёт в машине, делая вид, что не волнуется, когда Кайзер отсутствует дольше, чем ожидалось. Однажды вечером, после изнурительного сеанса терапии, Кайзер падает на кушетку и закрывает лицо рукой. Его мышцы дрожат. Он выглядит так, будто его протащили через ад. «Бля, бесполезно», — бормочет он. «Ты не лечишься», — говорит Исаги, не теряя ни секунды. «Ты выздоравливаешь». Кайзер смеется — сухо, резко. «Это длится вечность. Такое чувство, будто я гнию». Исаги бросает ему бутылку с водой. «Вот и гниль. Завтра я оттащу твой труп в реабилитационный центр». Кайзер поднимает руку, ровно настолько, чтобы взглянуть на него. «Ты действительно отстой в подбадривающих речах». «Ты действительно не терпелив». Опять тишина. Потом тише: «Спасибо, что остался». Исаги сначала ничего не говорит. Просто садится рядом с ним, их колени соприкасаются. «Ты бы сделал то же самое». Кайзер на это не отвечает. Но он и не отходит. Позже, когда Исаги уходит, он слышит тихий щелчок запирающейся за ним двери, а когда он оглядывается через стекло, Кайзер сидит на диване, все еще держа бутылку с водой. Улыбка вернулась. Слабая. Кривая. Настоящая. Как будто что-то наконец-то оттаивает после долгой зимы. К шестому месяцу Кайзер снова начал ходить. Не бег, не тренировка — а ходьба. Костыли уступили место трости две недели назад, и теперь даже она пылится в углу физиотерапевтического кабинета. Тренеры называют это чудом. Элитное восстановление, которое всё ещё опережает график, идеальное по учебнику в своей агрессии и точности. Его походка не безупречна, пока нет. Но то, как он двигается, с этой грубой, упрямой силой воли — трудно не поверить, что он сможет вернуться обратно. Исаги просто называет это неизбежным. Потому что это Кайзер. Конечно, он прорвется сюда. Конечно, он откажется быть чем-то меньшим, чем блестящим, даже с восстановленным коленом и месяцами боли позади. В тот день, когда он избавляется от трости, Исаги застает его стоящим на краю поля после окончания рабочего дня. Не идущим, не бегающим. Просто… стоящим. Вдыхающим это, словно он скучал по запаху поля, по звуку ворот, звенящих на ветру. Будто он скучал по тому, чтобы быть рядом со всем этим, даже когда он не мог играть. Кайзер ничего не говорит, когда Исаги подходит к нему. Просто смотрит в его сторону, а затем снова смотрит вперед, глаза острые в прожекторах. Вспышка памяти озаряет его — Больничный свет слишком яркий. Просыпается сонным, с болью. Операция сделана. Горло пересохло, нога болит, а комната кружится. А потом Исаги. Спит в кресле рядом с ним, голова наклонена под неловким углом, руки скрещены, челюсть отвисла. Телефон зажат в одной руке, словно он уснул, прокручивая страницу. Кайзер помнит, как потянулся к нему. Неуклюжее, слегка онемелое движение — его пальцы коснулись предплечья Исаги. Он даже не знал, почему. Просто ему нужно было... Исаги вздрогнул и проснулся. Встретился с ним взглядом. Ничего не сказал. Но он улыбнулся. Устало. Мягко. Как будто ничего из этого его не пугало. Вот что вспоминает Кайзер сейчас, стоя под прожекторами несколько месяцев спустя. Эту улыбку. Это тепло. Он выдыхает. Позже, после очередного изнурительного сеанса реабилитации, они выходят на улицу в прохладный мюнхенский вечер. Небо погружается в мягкий градиент оранжевого и серого. Рубашка Кайзера липнет к нему от пота. Волосы в беспорядке. Все его тело гудит, как будто оно прошло через войну. Но он теперь стоит прямее. Сильнее. Конечно, боль все еще есть, но она больше не управляет им. «Знаешь, — внезапно говорит Кайзер, нарушая тишину, — мне бы не хотелось проходить через это с кем-то другим». Исаги смотрит на него. «Даже Несс?» Кайзер фыркает. «Особенно Несс. Он бы плакал над каждым шрамом». «Ты думаешь, что я этого не делал». «Ты этого не делал». «Я думал об этом». Кайзер на самом деле смеется над этим — тихо, тихо, немного удивленно. Звук пронизывает Исаги, как что-то теплое и золотое. Он даже не осознает, как сильно он скучал по нему до сих пор. Удар. Кайзер выдыхает, и на этот раз все по-другому. Не зло, не принужденно — просто облегчение, нефильтрованное. «Я имел в виду именно то, что сказал», — говорит Исаги, голос его теперь тише. «Это не гниль. Точно не с тобой». Кайзер поворачивается к нему, уголок его рта дергается, словно он борется с настоящей улыбкой. «Ты идиот». "Вероятно." Между ними повисает тишина, но она хорошая. Лёгкая. Никакого давления, чтобы заполнить её. Взгляд Кайзера задерживается, ищет. Не ответы, а что-то более глубокое. И что бы он ни нашел в выражении лица Исаги, его плечи расслабляются, совсем немного. «Никуда не уходи», — говорит Кайзер, на этот раз тише. Как будто он боится сказать это слишком громко. Как будто слова могут исчезнуть, если он это сделает. Исаги смотрит ему в глаза, не моргнув. «Я не собираюсь этого делать». Эта тишина возвращается, но теперь она гудит. Пространство между ними полно невысказанных вещей — Спасибо. Я испугался. Я рад, что это был ты. Затем Кайзер наклоняется. Достаточно близко, чтобы Исаги мог чувствовать тепло его дыхания, легкую дрожь усталости в его конечностях, чувствовать запах его чистого пота, тепло. Нет никакого поцелуя. Никакой пересечённой черты. Просто обещание в том, как их лбы почти соприкасаются. Это не признание. Это не кульминация. Это что-то более тихое. Что-то более постоянное. Обещание. И стоя там, в тишине угасающего города, Исаги думает: может быть, этого достаточно. Возможно, это начало.