а можно?

"А точно ли можно?" Липкие мысли окутывают пальцами мякоть мозга и давят ногтями кровавую затирку извилин, пока демоны щекочут брюшные мышцы комками возбуждения. Жажда сплетается в крепкий кельтский узел между бедер. Дыхание перехватывается ловко закинутой леской воспоминаний, — диорама показывает, как тогда дрожали пальцы, расширялись зрачки и румянец на щеках выжигал свечу сознания до масляных огарков. Чэн Сяоши щупает свою шею, будто и вправду может найти передавленную между нимбов хитиновых колец верёвку. Но в руках скользит только наждачная пилоэрекция. Руль совести неуклонно стремится упасть в крапиву. Узкая дорожка кусает кабальеро за ноги и просит оставить аноблированную грамоту за спиной своих подвигов, — душа желает вкусить ягоды Асмодеевы, припрятанные лучиками соблазнения между иголок коварной травы. "Ладно! Буду вести себя естественно, и никто ничего не заподозрит." Стул вмиг освобождается после лаконичного аплодисмента, оставаясь бдить резной балюстрадой над горящим на столе смартфоном. В потолок фонтаном льется мягкий свет от фотографии Лу Гуана. * * * Аромат перестоявшего дорогого кампари женится на молодой кислинке померанца между двух килей воротничка, и кольца лежат тяжестью якорей вокруг фаланг. Чэн Сяоши сглатывает слюну. Его наполовину исполненное желание испытать тело Лу Гуана вызывает мгновенный марш бляшек смущения по венам. Они доят адреналин у коры надпочечников. Гормон резво брызжет остротой в коктейль телесных соков. Дилататор раскрывает кратеры зрачков для выстрела. — ..Эй, Лу Гуан, ты будешь что-то заказывать? Собственный голос со стороны звучит инородно, будто ольховая труха в том яме вместо тигровых креветок. Сяоши поднимает голову на источник бархатных пируэтов вокала. Сяоши глядит на Чэна Сяоши. — Нет конечно, я же просто так пришел постоять. Шутка выстреливает розочкой прямо в сердце собеседника и раскрывается заливистым тальвегом. По нему течет сладостью смех. — Вроде встал сегодня как всегда пресный, а донеры, видимо, тебя развеселили наконец, уже шутки шутишь! Это хорошо... Улыбка режет лицо Чэна в изысканную арабеску, и четырехкамерный мотор хозяина тела заходится в 32 музыкальных такта для фуэте. "Так вот, что ты чувствуешь, и как ты чувствуешь, Лу Гуан..." В попытках совладать с приливом любовной бури, Сяоши по привычке кусает губы неосторожно, до кровавых ниточек. Настоящий Чэн замечает смущённый жест, и стремится добавить в сгоревшее от стыда блюдо щепотку нагретого воска асафетиды: — О-о-о, наш дорогой Гуангуан так си-и-и-льно хочет кушать, что аж занялся автоканнибализмом? "Боже, откуда я вообще знаю, что такое автоканнибализм? Ну и дурацкое слово." — Мои проблемы с тонкой кожей губ тебя не касаются. Обработаю пантенолом. Внутреннее ликование от превосходного отыгрыша Лу Гуана рвалось наружу как абдомен парахода через гранитный утес посреди океана в буйстве. В голове звучала нескончаемая аудиодорожка "я прирожденный актер, я молодец, все получится, никто меня ни за что не раскроет!", лопнувшая во мгновение ока от лезвия горячего шёпота на ухо: — Ну почему же не касаются? Я очень люблю то, насколько тонкая кожа у твоих губ, Лу Гуан. Стая мурашек сбегается в ботанические изразцы вдоль столба позвоночника. Они стремительно расцветают из гусиной кожи в бутоны завизей возбуждения. Украденное смущением дыхание возвращается с комиссией: Чэн Сяоши от неожиданности заходится кашлем. "...как у Лу хватает терпения с таким давлением?" Он ловит себя, как серебрянку в озере, на более постыдной мысли. "...технически, даже мне самому не хватило терпения перед собой же." — Возьмете ещё заказ? — вчерашний Сяоши наваливается тюленем на прилавок.— черный лаваш, никакой кинзы, двойная порция орехового соуса. Можешь не задерживать очередь, Лу Гуан. Угощаю. И вновь жемчужное ожерелье зубов извивается сахарным червячком, стреляя своим блеском прямо между предсердий. Руки у Сяоши дрожат как хрустальные полусферы стеклянной гармоники за пазухой взбученных волн. Теплые чувства Лу Гуана звучат свистковым регистром хора ангелов. Ноты восхищения, вплетённые джутом между органов, как бессмертные цветы, растекаются с головы до пят. "Лишь одна моя улыбка..." ...и заслушивание симфонии в консерватории прерывается аварийным включением гибернации. Желудок вызывает партсобрание грелина с лептином и требует включить углеводы в смету срочных расходов на производство, иначе лебединое умирание начнется через несколько минут. К счастью, горячий свёрток еды, как мана небесная, шлепается в ладони сиротки. Бог услышал, Чэн Сяоши подсобил. — Спасибо. Мягкий баритон Лу Гуана в ладонях Сяоши превращается в гладкоствольный тульский токарев, заряженный восьмимиллиметровым тортом из пороха иронии и флирта. В предвкушении от пробы нового пистолета, Чэн заканчивает донер в три укуса и брызгает на язык ксилитовым освежителем. Прогулка до отеля занимает девять минут, ещё две — выдохнуть-постоять на лестнице, пятьдесят секунд на оглянуться и две, чтобы захлопнуть крепко входную дверь. Сценарий сыпется под ноги осколками муранского стекла, расстрелянного с порога вдребезги импульсивной тарантеллой флирта: — Раз так любишь мои губы, действуй. Сяоши знает, на какую ость надавить, чтобы собственная голова вскружилась от страсти. Чека срывается с ручной гранаты. Взрыв накрывает ложного Лу Гуана мантильей крепких объятий, пальцы лозами стягиваются на затылке в сжатые челюсти вокруг снежной гривы. Чэн исполняет любимый прием: с горьким привкусом силы откидывает голову возлюбленного, чтобы покрыть открытый источник перламутра россыпью карминовых печатей обожания. "О как..." И сейчас, болезненные поцелуи ложатся, как по сценарию, шалью на шею. Они колятся остистыми укусами. Сяоши слушает ля-минор своих губ, скользящий по коже нагретым кокосовым воском, со спирающим под диафрагмой дыханием. "Возбуждать умею, определенно" "...но сейчас руководить буду я. Именно я." Ладонь гостя будущего тянется аспидом от груди к острию подбородка Сяоши. Кислый яд парализует тело мгновенно, едва пальцы с нажимом касаются краснеющих губ. Недовязанная шаль поцелуев заканчивается полустоном в ложбинку между ключиц. — Умница. Будь хорошим мальчиком. — выстрел бархатной пулей баритона пробивает животную уверенность Чэна. Послушник сбивает свои брови в домик и кусает большой палец охотника. Лёгкое поддразнивание заканчивается глубоким исследованием горячей глубины рта жертвы: будущее давит на кончик языка, второй ладонью заботливо придерживая подбородок. Будто изучает достоверность инкрустации муассанитом королевского колье. — Ну давай, покажи мне, что ты умеешь. — хоровод флирта затягивается ноющими стяжками вокруг сознания вчерашнего Сяоши. Ухмылка стирает строгий нрав и рисует игривый огонек на тонких линиях лица Лу Гуана. Второй палец предлагается добавкой к первому, — Сяоши послушно приоткрывает губы и пропускает змею внутрь. Глубже. Чэн знает, как сильно его тело тлеет прямо сейчас под натиском окислов медяной страсти — нихромовая проволка в бензине погибает через агонию искр и дыма. Чем дольше смерть, тем ярче конец. Он будет растягивать фигуральную резинку кончины своего вчерашнего воспоминания в витиеватую кошачью колыбель между пальцев, пока Чэн не завоет. Не застонет. Не заплачет. Перекрест красного латекса влево, — колено струбциной прижимает дрожащее тело к стенке; перекрест красного латекса вправо, — чашка таза чокается с повздошными косточками Сяоши. — Ха. Кажется, я нашел твое слабое место. Под пышным балдахином мнимой безопасности, ложный Лу Гуан обнимает мокрыми от слюней пальцами трахейную трубку Чэна, растягивая кожу по бокам горла в земляничное цветение. Подрагивающие колени загнанного зверька стискиваются под аккомпанемент потухающего с улыбкой голоса: — Такое...изменение. Будто и не ты...вовсе. Острые козырьки стилетов заунывно дрожат над головой гостя из будущего, напоминая о непреклонных правилах прошлого. Но Чэн летит через пики лежачих полицейских на красный свет и играется на полутонах: — Кто же тогда? Его ладонь выпускает шею из плена. Отпечатки пальцев каруселью искрятся на титановых белилах кожи. "Как, оказывается, приятно себя душить. Чужими руками." Вечно осторожный Лу Гуан вечно отказывается исполнять танец собачьего кайфа под адамовым яблоком Сяоши, боясь случайно сломать хрупкий хитин. Тест-драйв показывает, что Гуан зря переживает, - силы его тонких пальцев едва хватает на испуг, до ломания иконостаса в шее ему далеко. — Не знаю, может быть, я? — тихий голос прошлого вторит далекому раскатистому грому. Иисус покидает свой приклад и возвращается в утробу матери: дьявольски обаятельная улыбка растекается на лице Сяоши в довершение эпистаза. Гость будущего в последний момент успокаивает дрожащие лезвия правосудия и возвращает актерскую маску на место: — Не придумывай. И следи за атмосферой, Сяоши. Дыхание губы в губы ударяет набатом циклопропана. Фруктовый аромат страсти щекочет скулы, утонувшие в возбуждённой розацее, и глаза опускаются, горящие постыдным стронцием. "Кто должен быть первым...точнее, кто был? Ай, пофиг!" В постели не до выяснения, кто смял струны кисейной рубашки, а кто шагнул первым, - охотник поднимает ладони, чтобы придержать зазор между шеей и затылком Сяоши, пока первый поцелуй вливается обжигающим глинтвейном сквозь губы. Он режет кислотой десны, играется ракельным ножом на кончике языка, заставляет глотать пряности застрявших в голосовых связках стонов. Жажда разбухает как масло в костре, - Чэн решает головоломку крючков на шортах партнера в два укуса пальцами, и получает сбитое послание прошлого на ухо: — Как быстро...обычно ты здесь застреваешь надолго. — прошлое продолжает колоть лезвиями под ребра. В ответ на игольчатый пурпур, ложный Лу Гуан не произносит ни слова. Молчание украшает коленопреклонство, будто гранатовая камея в нитях дисперсии спессартинов по соседству. Он освобождает талию и бедра Сяоши от ненужных пелерин этикета. Паховые вены раздуваются виноградными лозами, цветут бутоны завязей внутри сосудов. Жизнь переливчато течет за льняной занавеской бледности. Посланник из будущего срывает крепдешин с постамента узлового возбуждения и глубокими поцелуями обволакивает головку пениса сырой теплотой рта. Сяоши мурлычет и воет в потолок на каждую фрикцию. Через несколько пируэтов языка за крайнюю плоть, его голос срывается на хриплый дым полустонов. Обласканный зверёк кусает ребро своей ладони, и крепко держит левой рукой пучок колючих опаловых волос. — Пожалуйста... — мольбы режутся сквозь ливень стонов. — прошу, будь быстрее и жёстче. Оленьи глазки Сяоши прицельно встречаются с золотистым ободком радужек ложного Лу Гуана. Осознание крадёт дыхание на несколько тактов сердечного ритма. Чэн Сяоши глядит на Чэна Сяоши. — Ты?! Н... — ярким мазком стон срывается с губ, прерывая тираду. Пульсирующая головка утыкается в глубину узкого горла. — Постой, давай п... Из головы вытекает сознание кислотными картинками, оставляя после себя лишь взрывающиеся искры похоти. Жесткие ласки заставляют вчерашнего Чэна Сяоши хватать кислород ртом. Лицо жертвенного агнца пылает раскинутыми кустарниками розовых пятен. Стыд. Но сквозь тернии неловкости бедра все же раскачиваются уркой навстречу любовной страсти. Сначала — едва касаясь своими долями ритма Сяоши в теле Гуана, потом — пробивая скрипичные ключи сексуального такта насквозь. К концу игр языком на струнах кожаных складок, пропотевшая футболка Чэна грелась между зубов, — чтобы гость из будущего мог видеть резные колонны поджарых мышц на ножках тоненьких костей. И облизываться. Оргазм Сяоши всегда окрылён громкостью сорванного в баритон голоса. Оргазм Сяоши всегда долго расходится по телу пересахаренной сладостью. Во рту ненастоящего Лу Гуана горькая пена, которой он жадно делится со скатившимся по стене Сяоши. На полу целуясь жадно, их языки перематывают скользкие нитки спермы в сладкие соки. Продолжительный антракт множественных ненасытных встреч губами заканчивается горьким шепотом на ухо: — Спасибо. Ещё увидимся. Аплодисменты оставляют Сяоши во вчера один на один с приходящим в сознание Лу Гуаном. * * * — Никогда бы не подумал, что ты дашь мне зелёный свет на такую сумасшедшую сексуальную фантазию. Лу Гуан дышит так тяжело, будто начиненный свинцовым порохом с головы до пят, как дубовая бочка. — Если ты чего-то хочешь, то все равно сделаешь. Даже если не через меня. Лучше уж под моим присмотром. Чэн Сяоши загнанно рассматривает прикрытый сумерками стан возлюбленного, силясь найти в мимике настоящий лабиринт эмоций и достать Минотавра за рога. Рука Лу Гуана просачивается сквозь водопад атласа ночных потемок с включенным телефоном: — Моя вчерашняя фотография.