Испорченный

Дотторе действует на него, как вирус: организм поначалу защищается активно. Блокирует потенциальную угрозу, не дает поразить важные участки органов. Дилюк сопротивляется пагубному влиянию фатуи и махинациям среза (самого ублюдочного, на его скромный взгляд). Только позже, когда подрастает, с ужасом осознает — их несколько. Понимание догоняет уже в Снежной, укрытое заботливым покрывалом лжи. Дотторе знает о прибытии чужака и выжидает. Дилюк ушел из семьи, как думал, чтобы не подставлять под удар. А в итоге подставился сам. Сюрприз-сюрприз, Снежная поделена на зоны влияния Предвестников и та, в которую он угодил, ведет прямиком в ловушку Дотторе. Рядовые фатуи здесь подчиняются непосредственно Доктору и новым указаниям: не пускать рыжеволосого ни под каким именем в исследовательские центры, не передавать информацию и не делегировать распоряжения. Личная сеть информаторов рвется, как по цепной реакции. Думая об этом сейчас, Дилюк раздраженно дергается в путах. Он не видит сквозь повязку, не слышит ничего, кроме звона мыслей. Тишина оглушает и пугает гораздо больше, чем информационный шум в рядах фатуи. Он щелкает пальцами, впервые за долгое время обращаясь к родной стихии. Глаза бога давно нет под рукой, но на кончиках все еще тлеет энергия пиро. Дикий огонек ищет, за что зацепиться в пустой комнате, но вместо ожидаемого древесного покрытия или мебели загораются один за другим свечи. Одиннадцать свечей — примерно столько окружают со всех сторон. Уж не призывать ли умерших богов тут собрались? На каждую из одиннадцати по одному Предвестнику; на каждого предвестника по проблеме. Будь то банковская система или городская ратуша, за ними обязательно будет стоять фигура, сильнее и мощнее любого героя из эпоса бардов. Они периодически меняются, двигаются, словно фигуры на шахматном столе. Слухи распространяются в рядах фатуи быстрее лесного пожара, но одна персона фигурирует в них с неизменным постоянством — Доктор. Дилюк уже частично ознакомлен с его возможностями на примере подковерной возни в Мондштадте. Попытки избежать прямого столкновения приводят в заботливо расставленные сети. Дилюк далеко не глупый, а тут сплоховал и оступился, попался в лапы шпионов, работая на их же поле. Понимает: все было спланировано еще с роковой смерти отца. Злость накатывает волнами, глушит сознание. Дотторе действует как вирус — но проникает под кожу самым мощным ядом, смешанным с наслаждением. Дилюк принюхивается. Запах от свечей не привычно-восковый, нет. Пахнет любимой светяшкой, чем-то пряным или острым и мучнистым. Организм больше не может сопротивляться: в конце-концов, вирус укореняется глубоко внутри. Кроме фонового беспокойства накатывает новое, комплексное чувство, от которого хочется избавиться. Пальцы, связанные за спиной, елозят, пытаясь распутать хитроумную вязку, но лишь задевают плетение на бедрах и паху. Бороться не получается — веревки цепляют выпирающий член. Дилюк издает раздраженный, как он думает, вздох. Тот отскакивает от стен, усиливаемый эхо, прилетая обратно жалким стоном. Темнота впереди шевелится, слышатся приглушенные шаги. Едкий запах крио-попрыгуньи и лилии калла вспыхивают в сознании привычно-родными образами, но лишь на секунду. Потому что в следующую пальцы в перчатках стискивают Дилюка за горло, и вместо размеренного дыхания остаются только рваные толчки воздуха в легкие. Скрипит кожа перчаток, натягиваясь на сухих пальцах. Это происходит так неожиданно, что Дилюк дергается снова, против воли издавая еще один уничижительный стон. Единственный Предвестник, кто позволяет себе бесчеловечные методы ведения допросов, больше похожие на пытки лабораторной мыши под лупой. Может ли быть?.. Длинные, густо размазанные по времени слова заползают в уши змеями: — Ну что, господин Дилюк, интересная ли была игра в кошки-мышки? — интересуется саркастичный голос, — Много интересного успели узнать? Не подлый, как у предыдущего среза, но и не резкий. Приятный даже. Таким говорят профессиональные доктора — разница лишь в саркастичной интонации. — Ты! — рычит Дилюк и подается грудью вперед, из последних сил пытаясь убрать с горла мешающие руки. Пальцы стискивают сильнее и Дилюк сипит. — Молодой и такой горячий, мастер Дилюк, — хмыкает голос, и вторая рука скользит по груди вниз, поддевая завязки на рубашке, — Но ничего, сбить спесь мы всегда успеем. Дилюк открывает рот, чтобы описать несомненно ужасные дела Доктора крепким бранным словцом — в том, что это он, сомнения отпадают еще на первой фразе, — но дыхание спирает окончательно. Сухие губы ощущаются слабым теплом и жадностью сокола, дорвавшегося до добычи. Дотторе не целует, а кусается, щиплет пальцами за соски сквозь ткань, заставляя подавиться гневным вздохом. У Дилюка губы набухают, как спелая вишня, укусы на них ощущаются вибрацией. Дотторе делает ему больно, но отчего, черт возьми, так приятно? Дилюк ретиво отвечает, уже и сам не до конца понимая, хочет ли освободиться или, наоборот, заставить Доктора заткнуться самым грубым способом. Он все еще ничего не видит, но кожей чувствует его самодовольство, приправленное желанием. Ощущение сдавливающих пальцев и сухих губ исчезает так же внезапно, как и появляется. Дилюк спешно глотает ртом воздух, боясь, что в любой момент его могут перекрыть. Хмурится, натягивая повязку на глазах, запоздало осознавая одну важную деталь — его снова искусно провели. — Молодость, наивность, — посмеивается Дотторе, и на плечо Дилюка капает расплавленная капля воска, заставляя вскрикнуть от кратковременной боли и пошатнуться, — В вашем возрасте, господин Рагнвиндр, я бы подумал дважды, прежде, чем брать из незнакомых рук конфеты. Дотторе говорит завуалированно, не так, как предыдущий срез, но Дилюк понимает: от поспешных глотков воздуха в легкие только что занесло еще больше свечных испарений, подействоваших, как дурман. — Как там говорят в Снежной? — продолжает разглагольствовать Доктор, и еще одна жгучая восковая капля стекает за ворот по груди, — Поспешишь — людей насмешишь. — Что ты подлил в свечи, ублюдок? — Дилюк давится оскорблением и кратковременной болью, подрагивает от накатывающего следом удовольствия. — Всего лишь заинтересованный ученый. — Поправляют его самодовольно, — Любопытно. Сила элемента не защищает от своего же элемента. Говорит это так, будто это не самая очевидная вещь на свете. Издевается. — Отвечай на вопрос, — рычит Дилюк. Знает, что не в праве требовать этого в положении пойманной дичи, и все же пробует. В застоявшемся теплом воздухе повисает смешок. Дотторе потворствует ему, как еще одной возможности рассказать о своих гениальных достижениях в области алхимии и биологии: — Немного изатина и капсаицина в верхних нотах, — Дотторе ведет речь, как квалифицированный парфюмер, пальцы его не в пример нежнее проводят под подбородком, ласкают кадык, — Немного бархатных бобов из Натлана в качестве прекурсора дофамина. К этому моменту ваши сосуды, должно быть, расширены ровно настолько, чтобы разогнать пламенную кровь в жилах. Не правда ли чудесная смесь? Слышен звук подставки о поверхность, затем вторая рука ложится на эрегированный член. Дилюк находит жалкое удовольствие в том, что пальцы другой руки сейчас давят ему на губы, предоставляя возможность закусить их вместо того, чтобы заскулить. Дотторе смолкает и Дилюк теряется в догадках, наслаждается ли он, или же прячет собственные эмоции за фальшивой улыбкой. От накатывающего желания голова распухает, а мозги едва работают. Но Дилюк пытается анализировать: голос Дотторе не звучит приглушенно, а значит, ничто не препятствует и ему тоже вдыхать дурман. А это значит, что…. — Чудесная, если наслаждаться ей вдвоем, — хрипит Дилюк, осененный догадкой. С минуту ничего не происходит, натяжение ткани на глазах слабеет. Наконец она исчезает с лица и Дилюк подслеповато моргает первые секунды, свыкаясь с мерцающим светом огоньков и горящим, в противовес, взглядом Доктора. Он без колебаний садится на колени к связанному Дилюку и растягивает гаденькую улыбочку: — Оказывается, серые клеточки еще не совсем выветрились из вашей головы, господин Дилюк, — довольно мурлычет он, несильно накрывает его губы своими и шепчет, — Бонус за сообразительность. Дилюк чувствует, как по его коленкам елозит чужой стояк, как влажный язык размыкает губы. Он цепляется за язык уже не так спесиво, как в начале, позволяет проникнуть этому вирусу глубже и укорениться в иммунной системе. Дотторе экспериментирует с их поцелуями, придавливает к стулу, цепляется пальцами за рыжий хвост. Дилюк морщится, пытаясь контролировать хотя бы взглядом, но получается плохо — слишком сладки поцелуи, слишком коротки они. Мурашками по коже проходит осознание — хочется еще, именно от Дотторе. Ловушка захлопывается со звуком смыкающихся губ на его языке. Дилюк толкается внутрь, грудью клонится вперед, пытаясь подчинить, но стоит только Дотторе надавить на области, куда падали раскаленные капли, как Дилюк отступает, шипя. — Не так быстро, господин Дилюк, — мурлычет Дотторе. — Понимаю, что вы, несомненно, жаждали увидеть мою персону для своей детской мести, однако сперва нужно завершить эксперимент. Дилюк поднимает взгляд, полный непонимания, в затемненных алых глазах борется желание вперемешку со злобой. — Ты обманул меня, — хрипит он, — завел в ловушку, искусственно возбудил… — Но разве вы не желали меня, там, далеко в Мондтштадте, пообщавшись с моим милым срезом? Разве не желали мести? — тянет ухмылку Дотторе, пальцами сильнее сжимая проступающий член, — на мой скромный взгляд, вы лжете самому себе. Дилюк дергается и стонет. Бедрами хочется податься навстречу, но на его коленях уже сидит Дотторе, мешая двигаться. Приходится признаться, хотя бы самому себе. — Освободи меня, и я докажу, насколько сильно я тебя желаю уничтожить. Взгляд Дотторе меняется за секунды, и от приторной иронии не остается ничего — только острый интерес, режущий больнее скальпеля. Дилюк показательно двигает плечами и запястьями — чужой взгляд скользит по движущимся бугоркам мышц под тонкой тканью. Дилюк предельно серьезен — настолько, насколько это возможно в состоянии аффекта. Дотторе тянется пальцами к узлу, сдерживающему вязь на спине. Глаза Дилюка расширяются в ожидании. Однако вместо того, чтобы развязать, Дотторе резко тянет путы наверх, сдавливая паховую зону, вызывая чувственный стон. — Что ты хочешь от меня? — О, мне нравится ваша прямота. Выследить меня, заглянуть в гости… Вы даже прихватили отцовскую безделушку с собой. Не сиделось дома? — Для меня нет дома, если дело касается цели. — Понимаю. Таким, как мы, Дом и не нужен. Дотторе склоняет голову, цепляясь клыками за кожу под кадыком. Дилюк беспомощно мотает головой, больше всего желая вернуть его взгляд, две проклятых алых бездны напротив. — Не сравнивай меня с собой… — О? Но ведь я могу дать гораздо больше, чем дает вам так называемый глаз порчи. У вас будет власть и авторитет, — с каждым словом Дотторе укусами поднимается выше, к подбородку. Возбуждение кроет Дилюка настолько, что он двигает бедрами вверх, мечтая засадить ему член по самые гланды, — Даже новая подпольная сеть под моим крылом… Дилюк на минуту цепенеет, пытаясь подумать. Как смешно, черт возьми — он стольким пожертвовал, чтобы оказаться здесь, а самый ненавистный человек, вызывающий в нем противоречивые эмоции, самолично предлагает щедрые условия. — Какова… — Он сбивается, пытаясь не впечататься в опасно близкие чужие губы. — цена подобной щедрости? — Всего лишь участие в моем скромном эксперименте. И если у вас получится — о, я предоставлю не одну возможность расквитаться со мной. Дотторе пропускает пару безумных смешков. Кажется, будто ему приносит наслаждение сама мысль смертельной опасности. Дилюк горячится — настолько, что резко вцепляется в его губы вместо прямого ответа. Гордость не дает сломаться перед врагом, но вирус, занесенный Доктором, ломает его мораль. Дотторе понимает без слов, успевая во время грубого поцелуя развязать сначала один узел, затем второй. Дилюк стонет от минутного облегчения, теряя последние капли рассудка. Прерывает поцелуй, расправляет плечи и цепляется за руки Дотторе, чтобы резко сдернуть его с себя. Его месть, его невысказанное признание — он разворачивает спиной к себе и перегибает его через стул, сдергивает с себя верх штанов. Жужжит застежка на чужих брюках — Дилюку остается лишь потянуть за них вниз. Дотторе возбужден так же сильно, как и он сам, развязно двигает бедрами навстречу, выгибая спину. А значит, причинять боль пополам с удовольствием войдет у них в привычку. О, Дотторе обязательно пожалеет о своей щедрости.