Конец мая

Последние дни мая приносят с собой все замое ужасное: кучу документации, экзамены и атмосферу приближающегося апокалипсиса. Пилецкий ненавидит их, но ещё больше он ненавидит нерадивую троицу, от которой уже устал скрываться. Пущин, Данзас и Пушкин настигают его везде с одинаково наглыми рожами и вопросом : "А можно исправить?". Нет, нельзя. Идите вы к чертовой матери, больше тройки он никому ставить не собирается, особенно этим. У него уже лет пятнадцать нет ни личной жизни, ни нормального отпуска. Стоит только расслабиться, как тут же раздаётся противное "дзынь", а в трубке знакомый ломающийся голос интересуется: "А когда можно справку в школе взять? Мне для лагеря".  Никогда.. Никогда, никогда ни одна уважающая себя женщина не выдержит ночных мастер-классов. Каждый вечер перед занятием у Мартына начинается кружок "Умелые ручки", а принтер , похоже, скоро соберется и подаст в отставку. Пилецкий тоже хочет в отставку, но не может.. Эх, каждый зарабатывает на хлеб чем может! Мартын Степанович Пилецкий никогда не мечтал зарабатывать на хлеб именно учительством, вообще, в детстве он хотел быть.. эм.. он не помнит. Зато помнит о главном увлечении своей жизни - мистицизме и теориях заговоров. Рядом , где-то между стопками документов, у Пилецкого всегда лежал свеженький номер "Таинственных историй" или "Тайн XXI века", который очень четко выделялся среди чёрно-белых бумаг своей аляпистой и нелепой обложкой с какой-нибудь летающей тарелкой или фоткой, которая считается у зумеров мемом. Мартын никогда и никому об этом странном увлечении не рассказывал, кроме Александра Куницына. Куницын был его коллегой по работе, преподавал обществознание, и человеком, из-за которого у Пушкина все ещё не стоит неаттестация. Вообще, Александр Петрович - настоящее солнце, удивительно светлая душа, к которой дети так и тянутся. Тянется к ней и Пилецкий. Как они сошлись — одному Богу известно, но факт остаётся фактом: иногда Мартыну кажется, что во всём этом лицее - интернате у него никого нет, кроме Куницына. Поэтому каждый раз, когда день выдаётся особенно гадким, бедняга топает к уже давно знакомому кабинету с белой дверью и приятными, светло- салатовыми стенами. Вот и сегодня Пилецкий неспешно шел по пустым коридорам, пропитанным лучами закатного ярко-рыжего, почти красного солнца, иногда тяжко вздыхая от майской жары и духоты. Глаза его болели от пары часов за компьютером; Мартын Степанович выставлял годовые оценки. Спина тоже неприятно скулила. — О, Мартын Степанович, - протянул Александр Петрович, повернувшись лицом к вошедшему, - здравствуйте. — И Вам доброго дня, - устало выдохнул мужчина, ненароком придав своему голосу ещё большей усталости, - оценки выставляете? Пилецкий вопросительно оглядел кабинет Куницына. Он являл собой идеальную картину: в углу его стоял шкаф, рядом с ним , но уже в другом углу, - полки с книгами , тетрадями и тумба для чайника, печенья и кружек. Между ними на стене - портрет имеператора Александра. На полу не было ни бумажек, ни забытых кем-либо погрызанных карандашей. Стол тоже отличался опрятностью, на краю его стояла пачка бумаг и органайзер с ручками, карандашами и линейками. Под стеклом лежали календарики с драконами, быками и тирграми, которым явно было уже лет по пятнадцать. Александр сидел за ноутбуком и переносил оценки из классного журнала, который являл собой обыкновенную папку с файлами и листами. На носу учителя висели очки, напоминающие те, какие были у черепахи Тортиллы. — да, - он потянулся за кружкой, сделав глоток живительного холодного чая,- думаю, в ближайший час разберусь. Пилецкий присел напротив него за первую парту, и солнце ударило прямо ему в глаза. Он поморщился, но не стал уходить с места. — Мартын Степанович, Вам неудобно? Задерните жалюзи, - мужчина оторвался от экранпа, и между бровей появилась характерная складка, - родители купили. — Александр Петрович, Вам нужно было идти в коллекторы, - Пилецкий попытался пошутить, но у него совершенно не было чувства юмора. Он неловко улыбнулся. Куницын улыбнулся в ответ, устало и по-доброму. Он стянул с носа очки, откинулся на спинку кресла. — Знаете, Мартын Степанович, сегодня такой хороший закат будет... Вы видели вчерашний закат? - Александр неожиданно встал и плавно, слегка покачиваясь, направился к жалюзям и задвинул их так, чтобы на лицо Пилецкого не падали яркие лучи, - Было так красиво. Словно цветок, который распускается, только наоборот. Я имею ввиду, что сперва показываются красные , оранжевые и жёлтые лепестки, затем цветок медленно закрывается, пряча яркие цвета. Появляются чашелистики и сама чаша, окрашенные в сиреневые, синеватые тона. Бутон закрывается. После наконец наступают нежные сумерки, и день сменяется ночью, - Куницын улыбнулся. "Надзиратель" все это время следил за коллегой, не открывая от него взгляда. Его удивляла и расслабляла эта хорошая, рабочая усталость. Пилецкий выдохнул. — Вы все ещё фотографируете красивые пейзажи? — Да! - Александр подсел к нему, - иду, бывает, куда-нибудь и как только вижу нечто красивое, глаз сразу начинает радоваться.. Даже чувствую себя лучше, - он подпёр подбородок локтем, задумчиво уставившись на фотографии знаменитых юристов, висевших над доской. — Когда я устал, то единственное, чего мне хочется, так это выпить чего-нибудь холодного и лечь в позе звёзды на кровать, - Пилецкий подпёр щеку и повернулся к собеседнику. — Поверь, сейчас я тоже этого хочу. — Здесь неподалеку есть кафе, хорошее кафе. — "Трезубец"?- Куницын улыбнулся, - всегда задавался вопросом : почему "Трезубец"? — Потому что гладиолус , - отрезал Мартын. — К слову, на следующий год нужно организовать детишкам КВН. — По Конституции? - мужчина вопросительно поднял бровь и тихонько засмеялся. — Конечно, смешивать КВН и Конституцию - некрасиво, зато запоминающееся, - Куницын лениво поднялся из-за парты, одарив соратника по несчастью лучезарной улыбкой, - Думаю,я закончу работу дома, а сейчас... — Отмечаем окончание года? - Мартын довольно хмыкнул. — И начало вашего отпуска. — Когда у Вас "счастье"? — В июле, - печально промурлыкал Куницын, сворачивая провод мышки и укладывая все в сумку. Пилецкий облокотился о парту, вновь подперев щёку локтем. Ему стало хорошо, душа наполнились каким-то неясным ощущением покоя и удовлетворения. Конечности его приятно гудели. И даже этот нахал Пушкин больше его не волновал.