Мене, мене, текел, упарсин

И, конечно, жене Лота не велено было оглядываться туда,

где были все эти люди и их жилища.

Но она оглянулась, за что я её и люблю,

потому что это было так по-человечески.

И она превратилась в соляной столб. Такие дела.

Воннегут, Бойня №5

Фаенон вытягивает руки вверх и всматривается сквозь них в потолок, и он чувствует теплую, нежную энергию в своих венах и артериях, он чувствует, как пузырятся легкие слова у него на языке. Точно гранатовое вино. А пальцы немного дрожат. И все его тело тоже немного дрожит, и ему так хорошо, что он не может найти ни одного слова в человеческом языке, чтобы описать это лучше. Было ли кому-то в этом мире, в их собственном мире, во всем мире, в других мирах лучше, чем ему сейчас? Фаенон поворачивает голову и встречается взглядом с Мидеем, и в расплавленном золоте его глаз он видит собственное отражение. Руки опускаются только для того, чтобы обхватить лицо Мидея, почувствовать его теплую кожу, найти под ней частички себя. Было ли кому-то в этом мире, в их собственном мире, во всем мире, в других мирах лучше, чем им сейчас? Фаенон, самый обреченный и наивный мечтатель, хотел бы верить, что нет. Никогда. Они придумали это чувство, здесь и сейчас ему хочется думать, что они и этот мир придумали только для себя самих. Ни богов, ни божественности, ни человечества, ни человечности. Так глупо. Зачем же тогда придумывать мир, который так сильно хочет собственной смерти? — Твои мысли такие громкие. — Правда? Мидей тянется к Фаенону, обхватывает его и прижимает к себе крепко-крепко, и его мысли тоже теперь громкие, и они почти такие же, как у Фаенона. Расстояния между ними не остается, кожа прижимается к коже, одно бьющееся сердце, второе бьющееся сердце — это они оба. А хочется еще ближе, и Фаенон хочет просочиться Мидею в кровь, вернуться в его грудную клетку, обратиться обратно его ребром. И если они не создали этот мир для себя, то хотя бы были созданы друг для друга. Не на всю жизнь, об этом невозможно просить. На эти несколько коротких часов. Эти несколько часов, которые они существуют друг для друга. И потом еще на несколько часов, в другой день, и каждый день. Каждый день воровать у Оронис, и Мнестии, и Кефала все их силы и создавать это время-пространство. — Такой дурак, — шепчет Мидей. Его слова щекочут шею. — Ты мой. — Да. А ты мой. У Фаенона кружится голова. Мидей целует его. Он целует Мидея. И вот бы снова стать его кровью, плотью и костями. Вот бы снова остаться в его грудной клетке и чувствовать каждый его вдох. Вот бы снова стать его позвоночником и создать вечность его побед. Вот бы снова… …хотя бы просто ничего не менять.

***

Если бы здесь была Аглая, она бы сказала Фаенону, что это слишком рискованно. Если бы здесь были Трибби, Триннона и Трианна, они бы сказали, что ему нужно хоть немного поберечь себя. Если бы здесь была Гиацина, она бы не сказала ничего, но улыбнулась бы так грустно, что это было бы еще хуже. Если бы здесь была Кастория, что бы сказала она? Наверное, тоже бы улыбнулась, наверное, тоже грустно. Наверное, она бы сказала, что это невозможно, а он должен двигаться дальше за всех них. Мидей бы избил его до полусмерти по всем на свете причинам, а затем нашел бы еще десять, и Фаенон был бы по-настоящему счастлив, потому что это бы значило, что Мидей жив. Это бы значило, что они оба живы. Под ногами у Фаенона осколки их мира, и он не знает, к кому обратиться. Он не Цифер, он не может придумать ложь даже для самого себя, чтобы сделать ее реальностью. Реальность больше не имеет никакого значения, она сгорела, она больше не существует, в ней больше ничего не существует. Нет спасения. Нет истин. Нет пророчеств и судьбы. Только энтропия и только агония. А Фаенон, должно быть, величайший из грешников, раз не может найти свою собственную смерть. Его тело движется по обломкам историй, которые он прожил, которые проживали близкие ему люди, и не может произнести ни слова. Пепел смешивается с золотой кровью, золотые нити, как фитили, обращаются пеплом, только взрыва нет. Не бывает взрывов там, где ничто. Наивный дурак. Они все привязали его к этому миру мириадами сотен стальных канатов, чтобы уберечь от боли, они привязали его своими мечтами и словами, своей любовью и своей добротой, своими убеждениями и своей верой. Обглоданная, обгоревшая, почерневшая, отравленная плоть Амфореуса свисает с изгиба его бесконечности, и Фаенон вглядывается в эту бесконечность. Только в ней нет ничего, кроме сладковатого запаха разложения. И он привязан к ней мириадами сотен стальных канатов, потому что любил так много людей, а они любили его в ответ. К чему это привело? Если бы он никого не любил, ему было бы позволено умереть. И почему-то Фаенон представляет Мидея на своем месте, почему-то он представляет, как Мидей вглядывается в эту бесконечность со сладковатым запахом разложения. Они не умели не любить друг друга. Не умели, не умеют, не будут уметь хоть когда-нибудь. Но что, если поменять их местами? Есть такой предел человеческой боли, за которым ничего нет. Фаенон прошел его, когда узнал о смерти Аглаи. Он бы прошел его еще раз, он бы прошел все эти пределы, если бы Мидей был жив, потому что… так что, если поменять их местами? Что, если обречь человека, с которым столько раз придумал целую вселенную только для самих себя, на осколки реальности и все эти невозможные пределы боли, за которыми уже ничего нет? Почему-то оказывается, что все-таки есть, потому что Фаенон сгибается пополам от слез, и у него внутри все разъедает от этого невыносимого кошмара. Он ведь… он просто хотел… он просто хотел, чтобы все было хорошо. Как эгоистично. Он знает, что бы сказали все люди, которых он любил и за которых он собирался умереть до того, как они умрут за него. И только профессор Анакса, отринувший здравый смысл, словно это была необходимость, дал бы верный ответ. Потому что только он бы позволил Фаенону сгореть. И, наверное, за это Фаенон ему все-таки благодарен.

***

Тогда… если Фаенон может сгореть, никто на самом деле не умер. Он отталкивается от этого. Никто не умер. А то, что от него останется, может, получится оплакать. Он не знает. Он бы хотел, чтобы после всего этого его уже просто не существовало. По крайней мере, так у него точно получится немного отдохнуть.

***

Ядра пламени в руках Фаенона теплые, в них бьется последняя жизнь в Амфореусе, и он знает, что сошел с ума, превзошел всех известных ему безумцев и немного больше. Может, хоть так бы профессор Анакса бы все-таки гордился им. Фаенон спросит когда-нибудь. Обязательно спросит. Ядра пламени в теле Фаенона раскаленные. Они сжигают его изнутри, он сгорает прямо сейчас, он сгорел уже давно, он сгорит, потому что время подвластно ему. Все пути, по которым он мог бы пройти, подвластны ему. Любая ложь, любая тайна, любая правда, он вбирает в себя горы и море, он вбирает в себя необъятное небо. Смерть, жизнь, все на свете, оно принадлежит ему. А его представления о любви все равно лучше, чем представления Романтики, и он впервые с начала всей своей жизни, с начала времен смеется, потому что Аглая тоже это знала. Она знала все про человечность, и она подражала ей лучше, чем любой другой на ее месте вообще когда-либо мог стать человечным. Он горит изнутри, и это бессмысленно, потому что теперь он знает, что могло быть немного легче. Теперь он знает, что ему не нужны все ядра пламени, чтобы свершилось, то, что уже свершилось, он видит это так ясно. Но он же такой глупый, такой дурак, и его представления о любви так далеки от Романтики и Красоты, может быть, дальше от человечности, чем Романтика и Красота. У него вместо костей, крови и плоти Раздор, и Фаенон заново создает свою сущность из него просто для того, чтобы его глупая мечта о создании самого себя для Мидея наконец-то стала реальностью. Хотя, конечно, это было совсем не обязательно. И, вопреки всему, теперь его сгоревшее тело годится для того, чтобы гореть дальше. А это значит, что он все делает правильно. Божественность и человечность больше не имеют значения, они не имели значения с того момента, как омылись золотой кровью. Фаенон слышит их голоса, тех, кого любил, тех, кто возвращал и терял, тех, кого он терял и кого вернул. Он видит время по-другому. И он уже знает, что его победа неизбежна. И тогда, наконец, он оставляет в ядрах пламени не божественность и человечность, но не-смертность, что-то вечное для них, чтобы затем перелистнуть страницу и на первых кончиках нового мира они вернулись. Больше никому не придется умирать. Он заклянет реальность их собственными словами, чтобы эти слова не были их последней волей, но первой крупицей жизни. И будет так.

***

Жизнь Трибиос Фаенон приносит в цветке, который она однажды вставит в волосы. Он много часов стоит в огромном человеческом потоке только для того, чтобы взглянуть на нее и преподнести свой скромный дар. Он прячет свои руки под перчатками, чтобы она не видела, как он сгорел до костей задолго до своего рождения. — О чем ты хочешь узнать? — мягко спрашивает Трибиос. Он никогда не знал их такими, какими они должны были быть. — О том, что у Вас все хорошо. Она смотрит ему в глаза всего мгновение. Этого мгновения хватает, чтобы украшение оказалось в ее волосах. Этого достаточно. Этого всегда будет, было, есть достаточно.

***

Аглая не узнает Фаенона. Это к лучшему. Он не хотел бы, чтобы она хоть когда-нибудь узнала о том, что он делает прямо сейчас. Он наблюдает, как она закрывает собственную лавку, чтобы вернуться через несколько часов и снова ее открыть. Он ничего ей не скажет. Потому что никаких слов не будет достаточно, чтобы объяснить то, чего он хочет. Однажды так сделает Цифер, так уже сделала Цифер, Цифер так делает прямо сейчас. Но Фаенон пробирается в закрытую лавку Аглаи. Однажды она рассказала ему, как вплела человеческое желание в вышивку на платье. Теперь Фаенон знает, что это его собственное желание, смешанное со звуком ее голоса. «Живи, пожалуйста», — остается в маленькой склянке на одной из полок. Фаенон ненадолго вырезает смысл этих слов из человеческого языка, всего на несколько дней, пока Аглая не закончит работу. Это лишь для того, чтобы она никогда не догадалась. А Амфореус, пожалуй, переживет несколько дней грубости. В конце концов, пусть пользуется кремносским языком.

***

Леди Гисиленсу Фаенон совсем не знает. Он решает, что будет правильно подмешать ее жизнь в вино, которое она распивает, придумывая планы на грядущее. А голос у леди Гисиленсы и правда красивый. Только почему-то ее любимая песня про несчастных лебедей.

***

Девочка по имени Цифера покидает разрушенный Долос. Ее жизнь прячется на кончике ее хвоста. Она и так выдирает свою жизнь когтями, но Фаенон немного ей помогает. Когда она засыпает от бессилия, он охраняет ее сон от течения. То, что осталось от его связок и сухожилий, рвется и рассыпается, когда ему приходится поднимать меч. Но девочка по имени Цифера спит крепким сном, и ни ее золотая кровь, ни удивительный талант ко лжи не смогут подвести ее к краю, за который нельзя было бы ухватиться. Утром, этим или любым другим, этого будет достаточно.

***

Кастория почти понимает, кто Фаенон такой. Почти, потому что они так и не встречаются. Ядро пламени Смерти горит в нем бледно-сиреневым огнем, и он тоже больше не может прикасаться к живым, еще нет, больше нет, он отравляет самого себя и только. Он долго смотрит на нее издалека, пока она раскапывает очередную могилу в стылой земле, и гадает, в чем должен воспроизвести ее жизнь. Ему хочется быть бережным к Кастории, как Аглая. Ему хочется быть бережным к Кастории, как он сам был бережным к ней, пока они знали друг друга. Однажды они будут друзьями. Однажды она вознесется над смертью и станет новой Смертью. В конце концов, Фаенон решает, что это слишком далеко. Это стоит ему слишком многих усилий, но ему в себе больше совсем-совсем ничего не жалко, лишь бы осталось хоть что-нибудь, чтобы он и дальше мог издеваться над временем-пространством и писать его так, как оно было написано изначально. Значит, в какой-то мере он действительно создал этот мир для Мидея. Но прямо сейчас он создает жизнь для Кастории, ту, в которой она смеется над плохими шутками и имеет наглость спорить с профессором Анаксой во время его лекций. И ее жизнь Фаенон оставляет в строках учебника, который она, он помнит, выучит наизусть, чтобы подготовиться к экзамену. Конечно, профессор Анакса в тот день отправит их всех на пересдачу. Конечно же. Как глупо.

***

Он прячется в траве, пока Гиацина рассматривает звезды на небе. Отец объясняет ей их названия, рассказывает истории, которые обратятся в пыль, и Гиацина ему верит, потому что не может не верить. Фаенон находит в себе силы, чтобы оставить ее жизнь в звездах. Он нанизывает их на тонкую нить, как бусы, и оставляет их отражение в глазах Гиацины, чтобы она точно ни за что не потеряла. Даже когда ей будет очень-очень больно. Ему очень-очень больно. Он хочет, чтобы она ему улыбнулась. Потому что он сам забыл, как это делать. Да и на его лице, должно быть, не осталось ни одной подходящей мышцы для улыбки. Осталось ли вообще хоть что-нибудь от его лица?

***

— Это мне? Фаенон молча держит перед человеком, которого все называют Анаксой, представления о Романтике и Красоте. Это месть, извинения и благодарность за то, что только профессор Анакса позволил бы ему сделать то, что он делает прямо сейчас. Фаенон вытащил их из самого себя, из слов Аглаи и того, что нашлось добавить Разуму. Его лицо скрыто под маской, и он никогда не видел своего отражения в зеркале. Его глаза расплавились, его кости плавятся прямо сейчас, и этого не слишком много, но нервные окончания сгорели гораздо раньше. Только перед профессором Анаксой он может позволить себе думать об этом так просто. — Да. И голос у него тоже совсем не свой. Но профессор Анакса смотрит на свою жизнь через узкое горлышко бутылька, словно Фаенон принес ему самый сильный на свете яд. Это иронично. Это хорошая шутка. Над ней никто и никогда не посмеется. Но мир почти собрался заново. И вот это действительно потрясающе.

***

Прежде, чем закончить и закончиться окончательно, Фаенон делает еще одну вещь. Много вещей. Он знает, кто он такой, и он собственными руками создает все эти разрушения, он убивает людей, которых любит больше себя самого, он убивает человека, которого любит больше себя и всего остального. Но теперь, когда он уже исправил это, ему почти не больно. Нервные окончания у него все равно сгорели. Так нужно, вот, что он хочет сказать самому себе. Это не помогает. Честно говоря, единственный человек, которого ему действительно хочется убить, это Фаенон из Элизии Эйдес. Не из злости на себя. Просто он так устал. Ему бы правда хоть немного отдохнуть. Но Фаенон из Элизии Эйдес не умрет уже никогда. Так или иначе, Фаенон из Элизии Эйдес в это не верит. А, к сожалению или к счастью, его руками суть веры создана и была.

***

И этот момент все-таки настает. Фаенон видит Мидея, живого, и он не может ни подойти, ни сказать хоть что-нибудь, потому что он уже больше не тот, кого Мидей хоть когда-нибудь любил. Просто от него осталось себя самого ровно на жизнь Мидея, и это лучшая судьба, чем в одиночестве стоять на обломках мира, но почему-то тоже ужасно грустная. Фаенон не знает, чего будет достаточно для жизни Мидея. Он просто знает, что должен быть здесь, что должен сгореть до конца. Ядер пламени больше не будет, они исчезнут, растворятся, а затем вставят сами себя в тела богов, и так история Амфореуса начнется, чтобы однажды они оказались здесь. Принц Мидеймос, сияющий в своем великолепии, и всего лишь Фаенон, тень собственной тени. И тень его тени. Мир действительно был придуман для Мидея. А Фаенон действительно дурак. Кровавой полосой заката он протаскивает себя по времени, жадно впитывая все, что есть Мидей, и от самого себя он оставляет все меньше и меньше. Но это совсем ничего. Этого хватит. В какой-то из бесконечных прекрасных моментов, где Фаенон смотрит на Мидея и на себя самого его глазами, он понимает, что… верно. Мир действительно был придуман для Мидея. А мечты Фаенона, оказывается, могут становиться реальностью. Он не находит ничего лучше, чем остаться пеплом на языке Мидея после одного из череды бесконечных сражений. Пепел человека на вкус, должно быть, ничем не отличается от пепла разрушенного полиса. Фаенон уже не знает. Он всего лишь возвращается туда, откуда началось его существование. Он задерживается у Мидея под ребрами, чтобы почувствовать биение его сердца, расстояние между его вдохом и выдохом. Совсем ненадолго. Просто вспомнить, как много здесь жизни. Самому вдохнуть немного воздуха и самому почувствовать себя живым. Он скользит по грудной клетке Мидея, скользит по его позвоночнику, пока не отсчитывает десятый позвонок. И тогда Фаенон заменяет собой единственное несовершенство в этом теле. И вот так он возвращается домой. И вот так они все-таки победят. И, если бы у него были глаза, он бы с наслаждением их закрыл.

***

— Ты правда думал, что все на этом закончится? — Я так устал. — Ты такой дурак. Пусть Мидей просто живет. Какое ему дело собственных костей? Всего лишь кости. Даже если когда-то они были человеком. — Плоть от плоти моей, любовь моя… Он чувствует солнечный свет на собственном лице. Чувствует тепло прикосновений Мидея к своей коже. Чувствует нежность простыней. Чувствует свое тело, пока безымянное, но идеально подходящее телу Мидея. — …я всегда найду тебя в своих костях. Фаенон распахивает глаза.