Длиннее вечности

      Свет вспыхнул, словно свечка, ворвавшись в зияющую черноту корабельного трюма через распахнутую дверь, - так же неожиданно, как разряд молнии, пробежавшись дрожью по спине и ослепив потухшие глаза, иссушённые горькими слезами. У чудесного художника не оставалось ни мгновения привыкнуть заново к солнечному свету, как его тут же заслонили собой две оттенённые фигуры, застывшие в проёме - одна крупная, широкоплечая, другая более вытянутая. Сердце машинально подпрыгнуло в ожидании худшего: очередной порции угроз и шантажа от свирепого капитана или его подручного…       - Опять вы, жулики? - раздражённо бросил через плечо Веня, сидя спиной к проходу; даже часы томления взаперти, казалось, ничуть не умалили его дерзкого мальчишеского огонька. - Клянусь, как выберусь, я-то вам всыплю по первое-       Но наглец даже не осознавал, насколько сильно ошибся в своём подозрении. А в груди его златокудрого со-пленника вдруг ощутимо ёкнуло, только усталый взгляд уловил в силуэте прибывших знакомые, ни с чем не сравнимые черты: ведь на подмогу несчастным корабельным узникам явились никто иные, как Сталевар и…       “Не может быть…” - запинался разум, отрицая такое невероятное, хоть и желанное чудо.       “Это он…” - трепетало в возражение сердце, победоносное в своей догадке.       На пороге бок о бок с крепким мужчиной стоял, - живой и невредимый, только немного шатающийся то ли от спешки, то ли от волнения, - человечек, который положил свою жизнь во спасение бедного художника. Тот, кто так храбро сражался со злодеями, выигрывая ему время, и пал жертвою обмана в нечестном бою, прямо на глазах у потрясённого чудесника. Тот, о ком последний часами скорбел и проливал в плену безутешные слёзы, веря, что никогда больше уже не услышит родного ропчущего голоса; никогда больше не встретит проникновенный взгляд тёмных глаз, в которых так чуднó отражался и рассеивался крошечной радугой свет; никогда больше не сможет вложить железную ладонь в свою, диву даваясь, как её металлическая прохлада могла разливаться по венам таким теплом…       В тот хрупкий момент, когда истинное отчаяние почти покорило душу пленника и когда иссякла последняя надежда, этот свет, мечущий свои живительные лучи сквозь дверной проём, зажёг её заново с удвоенной - нет, утроенной - силой.       - Самоделкин… - прошептал исступлённо шелестящий голос художника, охрипший от горестных рыданий за всё то время, проведённое в заточении. Небесно-голубые глаза, не сводимые с железной фигуры, залоснились, заблестели от новых слёз - теперь уже счастливых, но ещё более безудержных.       - Карандаш! - звякнул голос в ответ с такой душещипательной нотой, что и поверить было трудно - всё ещё ли это хвалёный железный мастер с его стальными нервами?       Но какие нервы способны были спокойно выдержать такое близкое дыхание гибели и такую страшную потерю, какие пережил за последние часы обыкновенно стойкий человечек? Вот и его проволочные руки да пружинистые ноги дрожали, бросаясь навстречу драгоценному другу. Расстояние вмиг сошло на нет, и храбрый, сильный Самоделкин пал перед ним на колени, судорожно развязывая коварные путы; следом крепкий Сталевар принялся освобождать Веню. От спешки и нервного трепета пальцы спасателей путались, а пленники нетерпеливо крутились, торопясь наконец оставить этот страшный, страшный день позади кошмарным сном. Едва последние узлы были разорваны и отброшены в сторону, чудесный художник заковал верного друга в объятье - крепкое, как сам стальной корпус мастера, и горячее, как его неистово бьющееся сердце; долгожданное и неразрывное, полное искренней, преданной любви, закалённой свалившимися невзгодами.       - Ты жив… - выдохнул Карандаш, чувствуя, как всё лицо сводило от лихорадочной, но ликующей улыбки, а глаза заполонила пелена счастливых слёз. Дрожащими руками маленький чудесник обхватил железную шею с такой силой, что любой бы диву дался - откуда в таком хрупком существе взяться такой хватке? И кто бы подумал, что силу эту придавал потаённый, едкий страх, который почти успел исполниться наяву; кто бы знал, как страшно художник боялся вдруг снова потерять мастера, будто тот угрожал растаять прямо в руках в любую секунду.       - Ты цел! - улыбался в ответ Самоделкин, зарываясь носом в такую родную золотистую макушку. Голова кружилась от буйства красок, которыми в одночасье наполнился мир, и, чтобы не раствориться окончательно в этом обескураживающем счастье, железный человечек крепче и ревностнее прижимал драгоценного друга к груди, будто пытаясь запечатлеть само его присутствие на сердце.       А ведь ещё часы назад кроткого художника оторвали от Самоделкина так гнусно, так жестоко; и так болезненно было погибать с мыслью, что беззаветная жертва мастера оказалась напрасной… Ещё часы назад тот, искалеченный и почти растерявший свою хвалённую стойкость, терзался сомнениями, что успеет найти злодеев до того, как стало бы слишком поздно и в городе давно бы простыл их грязный след. Ещё часы назад железное сердце, не привыкшее к таким (вполне человеческим) ощущениям, изнывало от горя разлуки; в эту же секунду оно билось быстрее, чем вертелись лопасти взлетающего самолёта.       - Я так боялся…       - …что потерял тебя…       Взволнованные голоса обоих чудесников прозвучали почти в унисон, и ошеломительная радость веселящим газом захватила лёгкие; Самоделкин безоговорочно сдался ей, одним махом подняв Карандаша и закружив в неуклюжем, порывистом, но таком почти ребячески-беззаботном танце. Смех, заразительный и неиссякаемый, наполнил трюмо, заставил даже хмурого и усталого Веню тепло улыбнуться, глядя на воссоединившихся друзей.       - Пойдём-ка наружу, братец, - Сталевар мягко подталкивал мальчика к выходу, хотя сам не сдерживал на лице умиления от такой душещипательной картины. - Им ещё надо наверстать всё…       Их уход так и остался совершенно незамеченным; друзья не опомнились, даже когда усталость запутала им ноги и повалила обоих, только-только подарив минутку на передышку и осознание всего того, что успело произойти за последний день.       Всего лишь день?       А ведь он ощущался длиннее вечности…       Целая вечность, за которую мастер не видел этих небесных глаз, - а сейчас любовался в них с таким упоением, и отвечал ему ещё более ласковый, благодарный взгляд. Целая вечность без знакомого нежного тенора, щебечущего в унисон птицам, без калейдоскопа красок, выходящих из-под искусной руки. Без солнечной улыбки, обращённой целому миру, без доброты, без неугасаемой веры в лучшее. А в перспективе - остаться без этого всего навсегда, бесповоротно.       И вот, в опустевшей каюте только двое остались свидетелями редчайшего, необыкновенного чуда, коим стали растроганные слёзы железного человечка.       - Ладно-ладно, хватит с меня! - отмахнулся он от друга с усмешкой, до конца отстаивая личину невозмутимости; хотя предательские масляные капельки и застилали уголки глаз, скатываясь по скулам и оставляя видимый мокрый след. - А то заржавею опять.       - Да у меня и самого слёзы текут, - посмеивался Карандаш, вытирая рукавом влажные щёки; мягкая рука потянулась смахнуть пару слезинок с лица мастера, и тот не противился. - Я ведь поверил, что…       Слова тяжким камнем повисли на груди; Самоделкин обхватил ладони художника, заглядывая ему в глаза с такой болью, будто недосказанное заведомо захлестнуло его сильнее буйных волн и ранило глубже острейших пуль. Будто вернуло его обратно в тот фатальный момент, в те ужасные ощущения, в то постыдное бессилие… Как он мог допустить это всё, как он мог допустить этих слёз на лице друга, этого потухшего взгляда? Как он мог так подвести его, забрав последнюю надежду, хоть на несколько часов?..       - Карандаш, прости меня…       - За что? - тот смотрел на друга обеспокоено, теряясь в причинах такого жалостливого тона. Ещё полдня назад железный человечек погибал из-за наивного чудесника - почему это он теперь должен был извиняться перед последним?       - Что не сберёг тебя… - тихо пояснил Самоделкин и вздохнул, стиснув зубы при мысли о треклятых врагах. - Что дал тебя на растерзание этим мерзавцам.       Карандаш почти был готов рассмеяться от сущей абсурдности такого извинения, если бы на душе не вскипело тотчас искреннее негодование. Негодование не по отношению к верному товарищу, нет… а к себе. Так часто художник позволял течению жизни нести его куда глаза глядят, не противясь её неожиданным переливам; так часто оставлял собственную безопасность и благополучие на чужие плечи, не заботясь ни о сегодняшнем, ни о завтрашнем дне, и подвергал близких опасности… Так он сам свыкся с ролью незадачливой жертвы обстоятельств, что убедил в этом и окружающих. А хуже всего - убедил лучшего друга, что за все прегрешения чудесного художника отныне и всегда ответственность нести именно первому.       - Самоделкин, не говори так! - выпалил Карандаш, обхватив железное лицо руками; взгляды встретились - и как нетипично друг другу было видеть такое сверкающее пламя в обыкновенно безмятежной голубизне или такую бездонную пустоту в обыкновенно блестящей черноте. - Ты отдал за меня свою жизнь - не может быть жертвы серьёзнее этой. Это я должен извиняться перед тобой…       - За что, дурашка?       - За… всё! За мальчика, за мороженое, за корабль, за разбойников, за то, что никогда не слушался тебя… - художник прикрыл глаза, остановившись от дальнейших множественных перечислений; за душой у него правда было немало ошибок… Каких-то помельче, вроде несуразных машин и крылатых огурчиков, каких-то покрупнее, вроде оживших из рисунков мальчиков и коварных разбойников. И все эти проблемы удавалось разрешить только находчивостью и упорством железного человечка, всегда готового дать совет, подсобить, встать на подстраховку или вытащить из цепких лап настоящей беды.       Как же это было несправедливо, что больше всех страдал и мучался именно он, а не виновник самих этих бед!       - Моё чудо приносит нам обоим столько неприятностей… - к горлу снова подкатывали слёзы, и Карандаш бессильно опустил голову, боясь разрыдаться перед стойким товарищем. Боясь снова этим доказать свою беспомощность перед гложущим страхом и бурлящими чувствами.       Вымученная улыбка тронула губы Самоделкина, и он положил руки-вилки на плечи златокудрого чудесника.       - Мне никакое другое чудо и не нужно, - искреннее признание повисло в воздухе нежной мелодией; настолько нежной, на какую только был способен стальной голос мастера, вновь обрётший былую твёрдость. - Уговор простой: когда ты нам создаёшь неприятности, я нас обоих из них вытаскиваю. Идёт?       Внутри что-то зашелестело, затрепетало словно лепестки, приглаженные летним бризом. Какое же заманчивое предложение - или, больше, обещание? - от которого было трудно отказаться! Значило ли оно, что пути чудесников больше не разойдутся, что отныне и навеки жизни их поменяются бесповоротно, а впереди будет ждать ещё больше и весёлых, и опасных приключений, полных новых открытий и откровений? И, главное, - что все эти приключения они непременно пройдут вместе?       Последние тревоги, как недостойные больше внимания, растворились от этих уверенных слов; этой тонкой клятвы следовать друг за другом и в горе, и в радости, возвращая в жизнь краски после каждой чёрной полосы.       Карандаш виновато улыбнулся, будто заранее извиняясь этим за все грядущие неприятности, на которые железный мастер дал ему добро.       - Идёт, - светлый лоб устало откинулся вперёд, на железную грудь. - Ох, и хлебнёшь же ты со мной!       - С тобой и Прутиком, - проволочные руки обвили плечи художника. - Но да что с вами обоими делать - без меня вы же пропадёте.       - А ты без нас? - чудесник поднял сияющее лицо; в глазах его мерцала хитрая искринка, будто ответ он знал заранее - просто подначивал друга на словесное подтверждение.       И, конечно, не ошибся с выводами.       - И я без вас, - вздохнул в ответ Самоделкин, шутливо ероша такую догадливую золотистую макушку. - Ладно, чудо, идём наружу; нас все там наверняка уже заждались.       “Особенно скрученные разбойники,” - подумал с усмешкой мастер, но вслух не сказал; не хотелось портить торжественный момент напоминаниями об этих гадких, осточертевших индивидах. Не сегодня, не сейчас. А лучше и никогда.       - Идём, капитан! - звонко рассмеялся художник, душа которого, казалось, готова была выпорхнуть из груди - так легко ему было теперь, обретя вновь надежду и былую опору; крепкую, верную.       Взяв друг друга за руки, Карандаш и Самоделкин бодро направились к двери, оставив позади страхи и переживания дня, - навстречу яркому солнечному свету и закатным краскам, свежему воздуху и радостному ропоту толпы, с нетерпением ждущей появления чудесников. Навстречу улыбающемуся среди неё Прутику, Тиме и его доброй семье, даже Вене, чёрствое сердце и хмурый взгляд которого смягчились после пережитой беды.       Навстречу новым друзьям, новым целям, новым приключениям.       Навстречу новой, счастливой жизни длиннее вечности.