Пасха, мои чуваки

— Ку-ни-ки-да-а-а-а! Мне скучно, — Дазай растекался на стуле, как уставший кот, и грустно смотрел в окно. Скоро будет закат… Небо начинало разгораться красными цветами, что было очень красиво. Но не для Дазая. — Почему у нас в агентстве так скучно-о-о? — теперь он бьется головой о стол. Куникида выдыхает. Долго, протяжно. Чтобы не вломить этому лентяю прямо сейчас. А потом резко улыбается. — Так у меня есть для тебя задание! — Правда?! — карие глаза загораются восторгом. — Дай, дай угадаю! Где-то надо что-то взорвать? — Куникида качает головой. — Спрыгнуть с моста вместе с каким-нибудь суицидником? — Дазай мечтательно закрыл глаза, представляя эту поистине прекрасную картину. Куникида посмотрел исподлобья, уже еле сдерживая себя. — А-а-а, я поня-я-ял, понял! Украсть у Рампо сладости и объесться ими? — у Куникиды начал дергаться глаз. — Признай, ты этого хот… — Нет! Все неверно. Другое прекрасное задание: составить отчет о предыдущей миссии, — Куникида протягивает стопку бумаг. — Тебе понравится, — он ухмыляется. Стон разочарования вырывается у Осаму. — Ску-ка-а-а!!! — Дазай грохнулся на стол головой, свесив руки. Куникида, все-таки не выдержав, врезал Осаму по затылку. — Ай! — Ну хоть мусор вынеси, что ли, — Куникида размеренным шагом возвращался к своему столу, на котором, как и всегда, была стопка важных (и не очень) бумаг. Нагнувшись, Куникида достал мусорный пакет из урны, завязал и кинул в Дазая. — Давай-давай. Топ-топ! — Ладно… Куплю сладости Рампо по пути, а то он опять всё съел. Засунув одну руку в карман пальто, Дазай со спокойной душой вышел из агентства, напевая какую-то только ему известную песню про суицид. Свободной рукой он размахивал мусорным кульком, да так, что будь Куникида здесь, Осаму уже отхватил за это. На мусорке в какой-то подворотне было еще темнее, чем в засыпающем городе: фонари сюда никто не хотел ставить. Спёртый запах заставлял щуриться и пробуждал отвращение. То тут, то там могла промелькнуть какая-то крыса, шурша коробками и полиэтиленовыми пакетами под лапами. Вот он — контраст с цивильными улицами города. — Федор, старина, давно не виделись! — помахал Дазай, когда вновь увидел маленького зверька, копошащегося в баке. — Неплохую мусорку выбрал — одобряю! Держи подарочек, — мусорный кулек полетел в бак. — И-и-и-и… трехочковый! — Дазай присел на корточки, внимательно разглядывая крыс, лакомившихся продуктами, на которых давно поселилась плесень. — Жаль так скоро расставаться, Дост-кун, но ничего не поделаешь, пока-а! Выйти из того переулка было действительно раем. Свежий воздух, легкий ветерок, холодящий щеки. Дазай остановился насладиться тишиной и умиротворением, которые разливались в душе и согревали не хуже пледа. Вдруг тишина и спокойствие разбились о скрип тормозов: черный автомобиль, неестественно блестящий и ужасно выделяющийся на фоне тихой и безлюдной улицы, притормозил непозволительно близко. — А-а-а! — Осаму отпрыгнул, делая вид, что испугался. — Так и сердце остановиться может! Хотя… — он приложил руку к груди, — ах, нет, все еще бьется. Досада-то какая. Окно опустилось на пару сантиметров, и из щели, как из морской впадины, блеснули два узких глаза. — Садись. — Вежливость — не ваш конек, — Дазай наклонился, пытаясь разглядеть лицо. — Мило, однако. Чем я вам обязан? Должно быть, вас прислал Мори? Или… — он щелкнул пальцами, — поручение от старины Фёдора? Правду говорят: вспомнишь крысу — крыса появится… Или оно не так звучит? — Дазай приложил палец к подбородку, принимая вид умного философа. В ответ открылась дверь на заднем сидении. Дазай театрально вздохнул: — Ну что ж, раз уж вы так настаиваете… — он впорхнул в машину, уютно устроившись, словно в личном лимузине, и не забыл закрыть за собой дверь. Нужно же помогать ближним. — Совет: в следующий раз захватите конфетти и фанфары. Похищение — это ведь праздник, не так ли? Пахло свежей кожей, едким запахом сигарет и мятной жвачкой, которую сейчас как раз и жевал водитель. Слева сидел человек весь в черном костюме с маской-балаклавой на голове. «Как банально. Если это и вправду что-то серьезное, Рампо вычислит… Хотя о чем это я? Эти клоуны ничего толкового сделать не смогут», — решил Осаму и полностью расслабился. — Наручники или мешок? — спросил похититель глухим голосом. — О, выбор! — Дазай сложил руки на груди. — А можно комбо? Нет? Жаль. Тогда — наручники. Но только не надо за спину, а то у меня после этого руки болят. Если вы захотите, чтобы я что-то подписал, придется ждать, пока отек пройдет. Наручники щелкнули, и кожу запястий больно сдавило. Шуршание ткани — и темнота застелила взор. Машина, наконец, тронулась. Дазай лишь фыркнул: — Пахнет дешевкой. Экономите на материалах? Могли бы постараться, похищение — штука серь… — З-заткнись, — заикнулся мужчина слева. — Ах, вот и голосочек дрожит, — писклявым голосом передразнивал Дазай. — Должно быть, нервишки шалят? Тяжелая ведь работа… Людей похищать. Я бы мог свою кандидатуру предложить, но я теперь, знаете ли, добряк, на хороших людей работаю. Разговор, конечно, не клеился. И заикашка слева, и водитель, и еще один чувак на переднем сидении — возможно с пистолетом — молчали. Тишина давила на уши, поэтому Дазай начал кашлять. — Предупреждаю, я аллергик! А учитывая, что вы тут дешевизной пользуетесь, и вовсе чихать могу начать. И тогда вам не поздоровиться. Машина резко повернула налево. Дазай покачнулся, ударившись плечом о дверцу, но усмехнулся: — Оценка вождения — два из десяти. Да даже пьяный Чуя лучше водит. Советую хоть подучиться чутка, на права сдать, что ли. Похититель заскрипел зубами и покрепче сжал руль, аж обивка затрещала. — Да-а-а, в следующий раз вам стоит взять кляп: люблю я поговорить. Щелкнул предохранитель пистолета — сидящий спереди все же не выдержал болтовни Дазая. В лоб упирается глок. — Еще одно слово — и я тебя застрелю нафиг! Дазай победоносно усмехнулся. Цель достигнута — человек доведен. «За пять минут расклеился. И как его только наняли в похитители? Ладно, надо подыграть им, а то даже жалко как-то». Дазай безобидно поднял руки вверх, и наручники противно звякнули. — Все, все, замолкаю. Одному нельзя совершить суицид вдвоем. Ехали они недолго — где-то полчаса. Однако Дазай успел проклянуть безмозглого водителя раз сто: водил тот действительно ужасно. На лежачих полицейских машина подпрыгивала и, приземляясь, подбрасывала всех пассажиров. У Дазая даже спина начала болеть. На поворотах шатало из стороны в сторону, что тоже было очень неприятно. Поэтому, когда они наконец доехали, Осаму был несказанно рад. Дверь открыли, и свежий воздух ворвался в салон, обдувая вспотевшую голову. Грубо схватив Дазая за предплечье — по ощущениям ему как будто крапиву сделали, похититель швырнул Осаму, и тот неудачно приземлился на гальку. «Грубияны, совсем не знают, как с людьми обращаться», — Дазай попытался сесть, но резкое головокружение выбило его из колеи. — Алло, босс? Мы его доставили на место, — низкий голос донесся откуда-то сзади и был очень приглушенным, будто Дазай слушал его из бочки, в которой некогда пытался покончить жизнь. Похититель обменялся еще парой фраз, которые расслышать не вышло, а потом разговоры стихли. Только ветер завывал, блуждая по заброшенным этажам старого здания. Двери машины вдруг захлопнулись, зарычал мотор. Запахло выхлопными газами, и теперь Дазай кашлял не наиграно. Снова воцарилась тишина. Изредка еле-еле слышались шорохи травы. Даже птиц не было. Мелкие камушки врезались и царапали кожу ладоней, а наручники давно оставили кольца синяков на запястьях. Пахнущий потом мешок уже порядком надоел, и Дазай решил, что пора заканчивать всю эту клоунаду с недо-похищением. Однако как только он потянулся к мешку, вселенная решила, что с него хватит. Земля исчезла, как и само понятие гравитации. Дазай повис где-то в небытии, полностью отрезанном от обычного мира. Он начал задыхаться. Было слишком душно… Потом его со всей силой тряхнуло, подкинуло вверх — и оранжевая волна света смела всё на своем пути. Она жгла, сдавливала, и от нее никак нельзя было отстраниться. В ушах зазвенело, а голова закружилась. Наручники, словно раскаленные этой волной, обожгли кожу с новой силой. «Какой же театральный идиот… — успел подумать он, понимая, чья рука приложена к этому безобразию. — Телепортация должна быть элегантной! Или хотя бы без ощущения, что тебя прокрутили в мясорубке и вышвырнули на помойку!» И так же внезапно, как началось, — всё это вдруг кончилось. Тишина. Неподвижность. Холодный пол под бедром. Воздух… пахнет по-другому. Не горелым пластиком и бензином, а затхлостью, древесной пылью и чем-то сладковато-сдобным. Ветер стих. Пальто безвольно обвисло. Он был где-то внутри. «Ну что ж, Николенька, — мысленно процедил Дазай, пытаясь перевести дух и прогнать оранжевых демонов с глаз, — ты меня удивил. На минуточку». — Ита-а-ак! — раздался знакомый клоунский голос, погасший тут же в смехе. — Честно, я так рад тебя видеть, что аж волнуюсь! Давай начнем еще раз. Дазай наконец стянул пресловутый мешок с головы и огляделся. Комната, в которой он оказался, была похожа на чулан или погреб. Было зябко. Вокруг, как гигантские монстры, стояли стеллажи со всякой мелочёвкой: банки с вареньем, соленьями, местами лежали больший слои пыли. На некоторых полках красовался старый сервиз, вылезший из сссровской эпохи. «Вот как… Все-таки пора прекращать Федора вспоминать». Рядом мостились белый выцветший чайник и пара кружек с потрескавшимися ручками. А впереди стоял Николай Гоголь, бормочущий себе под нос самые странные вещи и репетирующий приветствие. Заметив, что «гость» следит за ним, Николай всполошился, как спугнутый заяц, и начал: — Здра-а-авствуй, — Гоголь растянул слово, кружась на месте. Как этот клоун ничего не сбил — вопрос, достойный долгих и серьезных рассуждений. — Приветствую, Дазай-Дазаюшка! Как поживает твоя тоска по вечному покою? — с наигранным интересом спросил он, поглаживая волосы Дазая. — Николаюшка, милый, — Осаму схватил руку в перчатке, — ты бы хоть предупредил. Я б тогда надел что-нибудь парадное. Петлю бы захватил, например. — Ладно-ладно, поболтали и хватит, — постучав по плечу, загадочно начал Николай. — Готов к викторине? Даже если и нет, вот первый вопро-о-ос: что ты тут делаешь? Дазай засмеялся, потирая лоб. Наручники, что все еще сковывали движения, весело перемешивались со смехом Осаму. Щелкнув, Дазай избавился от оков, и те с лязгом упали на пол. — Что, что не так? Почему ты смеешься? — недоумевая, спросил Гоголь. — Ты меня похитил — найми других работников, кстати, а то эти ужасны — зачем-то сюда телепортнул, а сейчас… — Атя-тя-тя-тя! — Гоголь вскочил, как пружина, и его тень накрыла Дазая, словно крыло хищной птицы. — Слишком длинный ответ! Повторю-ю-ю-ю вопро-ос: что ты тут делаешь? Ты парень умный — разберешься, — рука пропала в оранжевом портале и вернулась со стулом, на который вскоре и сел Гоголь. Дазай же остался сидеть на холодном полу. — Тебе скучно. Как и мне. Иначе зачем вся эта заварушка с мегакрутым похищением? Ты же мог с самого начала меня телепортировать из агентства. Но нет, ты хотел понаблюдать за всем этим, не так ли? Гоголь загадочно улыбнулся, и что-то нехорошее сверкнуло в его глазах. — Наконец-то по-человечески отвечаешь. — Как же я рад, — сарказмом веяло за километры. — Итак, второй вопрос! — А как же, — усевшись поудобнее, буркнул Осаму. — Ты бы хоть подушка дал: так с гостем не обращаются. — Чем мы будем заниматься? — Гоголь уставился на Дазай и, не мигая, смотрел на него, нагло проигнорировав жалобу своего пленника. — В любви с тобой упражняться? Нет? Значит, будем играть с тобой в твои игры. — А вот и неверно, Да-за-юш-ка, — злорадствовал Гоголь. — Пойдем! Щелкнув пальцами, Николай переместил их на кухню, но очень маленькую — всего несколько квадратных метров. Запах ванили и теплого теста обволакивал сразу же, стоило только вздонуть полной грудью. Дазай на миг закрыл глаза, растворяясь в мирной обстановке, — и тут же встряхнулся, будто стряхивая с ресниц призрак прошлого. «Нужно быть начеку». Также в комнатке еле-еле ютились небольшой холодильник, черная микроволновка, вся заляпанная засохшим тестом, маленькая электрическая плита, а под ней — духовка, на ручки которой висело полотенце. Небольшой стол и парочка табуреток рядышком. Из окна лился догорающий свет заката, что делало атмосферу еще приятнее — словно находишь в уютной пекарне. Напротив окна была дверь, зеленая, с узорами. Бульк! раздалось слишком неожиданно, и Дазай удивленно моргнул. Из крана, что красовался в углу, упала капелька воды, разрушив девственную гармонию. Рядом с раковиной стояли подносы, накрытые полотенцами, — от них и шел этот приятный аромат. Дазай перевел взгляд на парочку шкафов. За прозрачными дверцами виднелись кружки и тарелки, расписанные синими цветами. Словом, картина была очень милая и уютная. — Ой! — неожиданный подскок Николая слегка удивил Дазая. — Как же я мог забыть… Гоголь метнулся вниз, к ящикам, и стал беспорядочно открывать все подряд. Грохот стоял невыносимый: посуда ходила ходуном, каталась по ящику и гремела. Воспользовавшись моментом, Осаму подошел к двери. Аккуратно открыл. Луч света просочился в крохотный проем. Дазай выглянул в комнату: перед глазами встала совершенно пустая и большая столовая. Массивный деревянный стол, укрытый светлой скатертью, приковывал внимание сразу же. Нарциссы в вазе по центру казались слишком чистыми и слишком живыми. Шторы все еще были открыты, и солнечный свет укутывал комнату в теплые цвета. Весь дом не выглядел так, словно в нем жили безумцы. Везде было чисто и опрятно, а уют царил в каждой комнате. Логово же двух психом, безусловно, представляешь по-другому. Николай же не решил отвлекать гостя от его небольших наблюдений. У него была сейчас проблема посерьезней: Дост-кун перед своим уходом на службу в храм наставил Гоголя сварить яйца. Однако плита больше походила на пульт управления космическим кораблем, нежели чем на обычную, человеческую плиту. Ох уже эти неадекваты, понапридумывали всего! Николай теперь голову ломает, как плиту включить и как Федор ей без проблем пользуется. «Но он не от мира сего, а значит, это как раз для него. А я адекватный — мне не понять. Да, оправдание найдено, можно ничего не делать. Чем там Дазай занят…» Дазай все же не пошел в столовую, прикованный ароматом вкусных сдобных пирожков. Они манили и словно упрашивали попробовать хоть кусочек. Осаму, признаться, был по-настоящему рад, что рядом нет Рампо. Мелкий детектив бы точно уже всё съел, а отдуваться пришлось бы Дазаю. Потому теперь, подойдя к заветным манящим подносам, Осаму, как фокусник, элегантно скинул полотенце и увидел перед собой… с десяток одинаковых… хлебов? Но очень маленьких и цилиндрических. «Неужели Гоголь помешался на своей шляпе и теперь всё хочет делать в форме цилиндров?» — Некрасиво подглядывать, Дазай, — сзади на плечо опустилась рука в белой перчатке и дала подзатыльник. — Пока рано куличи кушать… — Куличи? — задумчиво повторил Осаму. — Да… Надо подождать, пока Федя вернется. Он умеет то исчадие ада включать! — Гоголь с ужасом посмотрел на плиту. — Да это ж обычная электрическая плита, — Дазай непонимающе обернулся на Гоголя. — Ты не умеешь пользоваться ей? Даже метод тыка никогда не осваивал? — Э-э-это… неважно! Дазая пробило на смех: — Такой серьезный, опасный, а не умеет плитой пользоваться… — Да хватит! Я газовой всю жизнь пользуюсь! А это ужас какой-то… Дазай скептически покивал и все же потянулся к загадочному «куличу». — Чего-то не хватает, слишком «хлебно», — начал критиковать он, откусив немаленький кусочек. — А ты не жри, пока не готово! — рука, окруженная оранжевым свечением, появилась прямо перед Дазаем и попыталась забрать лакомый кусочек. Однако Осаму ждал этого и, схватив за перчатку, заставил Гоголя оказаться прямо перед собой, деактивировав способность. — Это мое, — с чувством полной победы Дазай забрал кулич и продолжил нарочито медленно есть его. — Притащил-таки, — дверь вдруг отворилась, и сзади раздался мертвенно спокойный и усталый голос. Дазай обернулся, а Гоголь, воспользовавшись моментом, выбрался из хватки Осаму. «А вот и главное действующее лицо, — мелькнуло в голове. — Улыбаемся и машем…» — Фёдор, как же я рад тебя видеть, — расплылся в улыбке Дазай, томно выдохнув. — Ага, не взаимно, — Достоевский смотрел под ноги, сосредоточенный на каких-то своих мыслях. Поправив взъерошенные волосы, он наконец поднял взгляд, чтобы увидеть «гостя» Николая. Зрачок уменьшился в разы, а сердце охватила ярость. — Ты чё, мой кулич жрешь?! А ну быстро на место положил, тварь!!! — Федор рванул вперед, и верхушка кулича взметнулась в воздух, рассыпаясь золотистыми крошками. Одна прилипла к ресницам Гоголя, и он, скосив глаза, начал дуть на нее, как ребенок на одуванчик. — Какие мы злые, — передразнивающим голосом начал Дазай. — Нельзя есть куличи до пасхи, грешник! — Ладно, ладно, — Осаму засунул остаток кулича в рот и, даже не прожевав, продолжил: — не переживай ты так, — тесто растаяло на языке, превращая и так неразборчивую речь в полную кашу, — мне все равно в рай не попасть. Как и тебе, — а вот последние слова звучали очень четко и серьезно. — Ты поставил яйца вариться, как я просил? — забив на «гостя», Федор пошел к плите. — Не получилось… Увы! Мне очень жаль, Феденька! Не хочешь букетик? — наклонившись и достав нарциссы из столовой, Гоголь, как настоящий подлиза, протянул цветы Достоевскому. — Конечно, дорогой, — с хитрой ухмылкой Федор решил подыграть и, взяв презент, поднес к лицу, чтобы вдохнуть приятный аромат цветов. Не скажаешь, но Достоевский был еще тем ценителем растений. Ему хотелось ставить цветы повсюду и просто вдыхать их аромат. На сердце становилось спокойнее, когда сладкий запах роз, пионов, тех же нарциссов витал в воздухе. В душе как будто вновь начиналась весна… Достоевский даже с каким-то трепетным чувством поднес цветы к носу. На миг, всего на миг, все напряжение — и ярость к Гоголю, и раздражение от Дазая — словно пропало, смытое этим простым, чистым запахом. Перед глазами проплыло нечеткое пятно — то ли зелень луга за окном детской, то ли вышивка на старой скатерти. Послышался чей-то убаюкивающий голос… И тут же всё погасло и исчезло. На желтых цветах появился из оранжевого круга гигантских паук, готовый прыгнуть на лицо рассмеявшемуся Федору. Схавтив того за лапу и активировав свою способность, он избавился от мерзкого существа. — А я уж начал переживать, что без трюков будет. Поставь, пожалуйста, обратно в столовую. И обойдись без трюков, — Достоевский протянул нарциссы Николаю, и те пропали в оранжевом портале. — Почему тут такой погром? — Николаюшка старался найти кастрюльку, — забрав еще один кулич, отозвался Осаму. Бросив косой взгляд на Гоголя, Достоевский, схватив руку Дазая, смотрел своими пустыми глазами в карие игривые очи. — Мой. Кулич. Не. Трожь, — с каждым словом длинные холодные пальцы все сильнее сковывали руку, хотя на поверхности Достоевский выглядел спокойнее обедающей панды. Дазай чувствовал, как ногти Федора оставляют полумесяцы на его коже, и широко улыбался: «Ох, я и не знал, что ты ревнуешь…» — А где написано, что он твой? Феденька. Щелк! Сталь наручников впилась в запястья ледяными зубами — знакомое ощущение, от которого Дазай вздрогнул. Волна мурашек пробежала по позвоночнику, тотчас же покрывшегося холодным потом. Но Дазай, конечно же, этого не показал, а лишь улыбнулся. «Как мило, Федя, — подумал он, — даже в Пасху не предаешь свои традиции». — Вы все-таки хотите во взрослые игры играть? — А то. Блудное сожительство во время Страстной Седмицы — всегда мечтал. Он резко отвернулся от Дазай, создав легкий ветерок. — И не пытайся их снять, — на последок бросил Федор, — они для эсперов, так что твои трюки тут не пройдут. На металлических браслетах, у самого края колец, выгравированы маленькие, еле заметны руны. Они начинали переливаться на свету, если подобрать правильный угол. — Красиво. Как на надгробии. Ты уже выбрал мне эпитафию, Федя? — «Здесь лежит человек, который не умел вовремя заткнуться» — подойдет? — Более чем. Вдруг резко запахло гарью. — Я-я-я-я включи-и-и-л! Дазай и Фёдор синхронно повернули головы в сторону возгласа, где Гоголь, радостно подпрыгивая, наблюдал, как пластиковая тарелка на плите медленно темнеет, коробится и начинает пузыриться. — Коля, ты что, бл!.. Дазай среагировал первым. Резко оттолкнув Фёдора плечом, Осаму рванул к плите. Наручники, что сдавили руки по самое не хочу, сковывали движения и ужасно мешали, но Дазай успел схватить первый попавшийся нож и одним ловким движениям сбросил тарелку с плиты. А потом закинул ее в раковину и включил воду. — Чёртов Фёдор… Чёртов Гоголь, — проворчал он, сжимая рукоять. Плита пыхтела, как разозлённый зверь, но Дазай, быстро сообразив, куда нажимать, вырубил её одним точным ударом ребра ладони. Тишина. Гоголь замер с широкой улыбкой, будто ожидая аплодисментов. Фёдор медленно поднял руку к переносице, закрывая глаза и вспоминая, что сквернословие — грех. — Ты… — его голос дрогнул от редкого для него чувства — чистой, разрушительной ярости. — Ты реально мог нас всех спалить. — Но не спалил! — Николай радостно развёл руками. У Достоевского задёргался глаз. — Чудо! Дазай, всё ещё держа нож, глубоко вздохнул и повернулся к Фёдору: — Ладно. Признаю. Эти наручники — действительно хорошая идея. Но только потому, что иначе я бы уже воткнул это в него, — он показал лезвием в сторону Гоголя. Фёдор, не меняя выражения лица, протянул руку: — Отдай нож. — А если нет? — Тогда я позволю Коле снова попробовать включить плиту. Дазай в ужасе тут же всучил ему в ладонь рукоять. — Держи-держи-держи! Безумный… — как в бреду прошептал Осаму и отшатнулся. — Николай, — все так же в режиме тихого убийцы начал Федор, — почему, мать твою, пластиковая — пластиковая! — тарелка? «Никогда больше не подпущу его к плите… Ради всего, что есть на свете». — Чтоб проверить, что плита включилась! «За что мне вообще такое испытание на плечи выпало, Господи? — одними глазами Фёдор взмолил к небесам. — Ладно… Надо красить яйца и забыть произошедшее, как страшный сон». Наконец, нормальная кастрюля стоит на плите. Яйца стучат о ее стенки, а вода грозится выкипеть. — Дазай, а ты знал, что нельзя пить дважды кипяченную воду? — болтая ногами, трындел Гоголь. — Кто тебе такое сказал? — Осаму, не отрываясь от чайника с уже почти закипевшей водой, бездушно посмотрел на, кажется, всегда жизнерадостного Колю. — Прочитал где-то. — Это бред, перестань верить всему, что видишь в интернете, — отозвался Федор, проверяющий часы каждую секунду: страшно было пропустить момент, когда пройдет девять минут и яйца будут готовы. Минутная стрелка наконец достигла нужного деления. Прыснула вода из крана, и пар повалил из кастрюли. Залитые ледяной водой яйца оставили остывать. Зашуршала бумага, и Дазай поднял заинтересованный взгляд на Гоголя. Николай из только что появившегося портала достал целую стопку всего: газеты, картон, бумага… Он аккуратно клал всю макулатуру, будто движимый какой-то целью. На мгновение его лицо стало абсолютно бесстрастным, а движения — резкими, экономичными и безошибочными, словно отлаженный механизм. Ни тени обычного восторга или рассеянности. Через пару секунд буквально вся поверхность была укрыта макулатурой, как скатертью. — Для чего это? — не выдержав, спросил Дазай. — Чтобы краска не осталась на столе, — протараторил Гоголь, шмыгнув носом. Фёдор смотрел на этих двух отпрысков, как мать смотрит на своих детей. Он возвышался, как громадная скала, что закрывала солнечный свет от зеленых полей радости. Нес мрак и дрожь, пробегающую по телу каждый раз, когда сталкиваешься с ним взглядом. Дазай находил это забавным. Его почему-то всегда смешили такие деловые, расфуфыренные люди, думающие, что они здесь главные. Потому Осаму лишь улыбнулся, но в глазах все так же отражалась грусть его души. Вдруг прямо перед Дазаем, дзынкнув, упали столовые ложки. Рядом поставили несколько стаканов. — А теперь для тебя задание, Дазай, — весело начал Гоголь. — Будешь красить яйца! Федор, скрестив руки, наблюдал, как Дазай нехотя и даже с каким-то отвращением опускает одно за другим яйца в стакан с кипятком. Те, словно сами недовольны происходящим, плюхались в воду с характерным звуком и вскорости пропадали в ярких цветах красителя. — Если они взорвутся… Это все будет твоя вина, — пробормотал Осаму, с недоверием поглядывая на стакан. — Взрываются только твои планы самоубийства, — Федор осторожно отряхнул свою рубашку. Разлилась приятная и долгожданная тишина. Только пузырьки иногда поднимались в стаканах, но не рушили воцарившегося покоя. Не решались разрушить. Дазай следил, как микроскопические шарики воздуха рвутся к поверхности розовой воды, стремясь все выше и выше. «Так и мы все рвемся к чему-то… К свету? К свободе?» Дазай протянул руку к стакану, и холод металла сковал запястья. Напомнил, что Осаму никогда не будет по-настоящему свободен. Свободен от боли, гнетущих мыслей, прошлого, преследующего его по пятам. Яйцо в стакане медленно перевернулось, открывая неокрашенный бок. Неудачник. Грусть накатила внезапно и тяжело, забирая в царство отчаяния и тоски. Но не той драматичной тоски, которую он любил играть, а настоящей: серой, пугающей. «Столько шума из-за скорлупы и одного съеденного кулича… А смысл? Все равно все съедят и ничего не останется…» Он закрыл глаза на секунду, слушая, как пузырьки лопаются у поверхности. Пшшш… Исчезают. Пшшш… Как и все. Как и всегда. Гоголь тоже был тихим. Даже каким-то задумчивым. Он поглаживал свои перчатки и пялился в одну точку. Должно быть, тоже вспомнил что-то свое. Что-то из прошлого. Тишина и правда может говорить намного громче, чем кажется… — Видишь ли, Дазай, — тишина треснула, как тонкий слой льда на озере. Уголки губ Гоголя снова приподнялись, прогоняя печаль реальности. — Пасха — это когда все друг друга прощают и радуются! Даже если в прошлом друг друга почти поубивали. — Значит, Федя не только простит меня за то, что я съел его кулич, но ещё и порадуется? Радостно-то как! — Нет, — раздался ледяной голос Достоевского из-за спины. — Но я научу тебя покаянию. Гоголь нервно смеется и теребит свой белый локон слегка подрагивающими пальцами. Перед глазами невольно встает сцена, когда Федор учил какого-то глупого людишку исповедоваться… Бедняга, сначала доведенный до психоза, отправился на тот свет, судорожно повторяя, что больше так не будет… — Он шутит. Ты шутишь. Дазай так и сидел, подперев щеку рукой, наблюдая, как последние пузырьки лопаются в розовой воде. Его не слишком беспокоили угрозы Фёдора: в жизни бывали и пострашнее моменты. Внезапная тень упала на стакан. Холодные пальцы схватили его за запястье выше наручника. — Хватит валандаться, — прозвучало над самым ухом. Федор, нависший сзади, резким движением щелкнул замком, и стальные браслеты с лязгом упали на пол. — Руки свободны. Пригодишься. Прежде чем Дазай успел обрадоваться внезапной свободе или возмутиться, в его руки всунули узкую миску, наполовину наполненную ослепительно белой пудрой и белками, и тяжелый венчик. — Что сие означает, господин старший надзиратель? — ехидно поинтересовался Осаму, вороша венчиком сладкую гору. — Взбей это, или я расскажу Куникиде про твой «эксперимент» с его блокнотом. — Чёрный шантаж в святой праздник? Какой плохой мальчик… «Смешной ты мальчишка, — мелькнул в сознании нежный мамин голос, и Фёдор остолбенел. — Не нужно вдыхать эту сахарную пудру. Попробуй лучше — тебе понравится». Маленький Федор окунул палец в белый порошок. Облизнул. Сладко… Заметив на лице сына искреннюю улыбку, мама тоже, казалось, расцвела и где-то далеко по-доброму засмеялась. «А теперь я приготовлю из нее глазурь… Она будет такая же сладкая, ты подожди только немного». Федор отвесил Дазаю оплеуху. — Заткнись и взбивай, — процедил он. Осаму вздохнул и, пожав плечами, весело принялся взбивать. Достоевский, сбавив свой пыл, лишь подозрительно хмыкнул и стал разворачивать куличи. Обертка шуршала и тут же пропадала в мусорном пакете. Гоголь иногда съедал тесто, не желающее расставаться с бумажкой (за что получал втык от Федора, но никто, кроме Достоевского, это всерьез не воспринимал). На подносе с каждой секундой росла армия золотистых и слишком аппетитных куличей… Из некоторых торчал изюм или засушенная вишня. Сухофрукты были похожи на маленькие родинки, ярко выделяющиеся на белоснежном теле. Рядом же пыхтел Дазай… Уже спустя буквально минуту он понял, какой же дурак. Если ему когда-нибудь снова в жизни предложат взбить глазурь… Дазай пошлет их сразу же! Невзирая на любой шантаж, пытки, уговоры и мольбы. Мышцы предплечья жгло с каждой минутой все сильнее, а затем они и вовсе онемели, превратившись в две деревяшки. Пот катился градом по вискам. — Федя… Феденька… Умоляю… Дай миксер… Или нож… — Дазай хрипел, его руки дрожали, в глазах почти наворачивались слезы. Но Федор, бросив презрительный взгляд, скрестил руки и мертвенным тоном выдал: — Покаяние, Осаму. Терпи. Или блокнот… «Сидит, гад, ничего не делает! А еще меня лодырем называл! Мои руки-и-и…» — Я вижу, что ты еще не до конца раскаялся. И не вся пудра растворилась. Еще как минимум пятнадцать минут! — очи Федора блеснули огоньком победы. Дазай взвыл, а Гоголь рассмеялся. Через десять минут (которые Дазаю показались вечностью в самом настоящем аду) руки его действительно отвалились, мир потерял краски и смысл. Осталось только непрекращающаяся боль. Но зато глазурь… Глазурь стала идеальной: в меру тягучая, а сахарная пудра полностью растворилась. — Готово, — выдавил Дазай, падая грудью на стол. — Убейте меня. — Рано умирать, Дазаюшка, — Гоголь похлопал его по макушке и снова замолк. Федор молча забрал миску. «Пригодился все-таки, — усмехнулся он про себя. — Не повторю же я ошибок прошлого и не буду сам взбивать…» Тонкая ниточка глазури ложилась на золотистые верхушки куличей, медленно стекая на поднос. Федор аккуратно размазывал ее и переходил к следующему куличу. Гоголь, вернувшийся к столу с баночками разноцветной посыпки, прыскал сверху звездочками, цветочками и блестками. «Вжух! Бам! Тра-та-та!» — приговаривал он, за что тут же получал от Достоевского. Дазай лежал, уткнувшись лицом в прохладную столешницу, слушая сладкое шуршание посыпки и тихие ругательства Федора. Потом в его поле зрения упала баночка. Ярко-синяя посыпка. Он поднял тяжелую, будто свинцовой, голову. Николай смотрел на него, подталкивая баночку ближе. — Твоя очередь, Дазай-й-й! Украшай! — Гоголь сиял. Казалось, его радостью можно было делиться и она все равно осталось бы. Дазай бы тоже так хотел — радоваться. Душу заполняла горечь, когда он посмотрел на свои дрожащие, красные руки, на баночку, на кулич, который Федор только что покрыл идеальным белым куполом глазури. Так абсурдно и бессмысленно. Но в душе все же что-то дрогнуло. «Ну, может попробовать? Один разочек…» Какая-то детская радость, выкинутая и забытая давно, как старые игрушки, еле заметно блеснула, как первый луч солнца после бури. Дазай неуклюже схватил щепотку синих блесток. Рука все ещё дрожала. Он посыпал и случайно попал на стол, а не на кулич. Раздосадованный цык послышался от Федора, но Дазая он не слишком заботил. Он попробовал снова. На этот раз получилось: синие блестки рассыпались на белоснежной верхушке, как звезды в час ночной. Потом еще щепотку. Получилось… криво. Но лучше назовем это экспрессивно… Дазай ведь старался. Миска с грохотом полетала в раковину. Ее замочили водой, и негласный «Фу-у-ух» вырвался у всех троих. На столе, который сейчас больше напоминал творческое сумасшествие, стояло несколько подносов с куличами. У каждого была какая-то своя изюминка, и не было двух похожих. На полу (на радость муравьям) валялись обертки от посыпки, крошки, звездочки, бантики, шарики — словом, все, что только может валяться. Дазай валялся на стуле, оперевшись о стену, Гоголь растекся на полу вместе с мусором, и только Фёдор напоминал адекватного человека. «Получилось неплохо. Мама была бы довольна», — дал он оценку своему труду и спокойно выдохнул. Отряхнув руки от чего-то, что могло прилипнуть, он посмотрел на часы. — Полночь близко, — произнес он тихо и как-то по-своему священно. Даже Дазай слегка вздрогнул и понял, что сейчас что-то будет. — Уберите здесь, а потом, Николай, уложи гостя. Я — в храм. Зашумела вода. Федор помыл руки, умылся и, пробормотав строки молитвы, перекрестился и вышел. Гоголь, внезапно серьезный, кивнул. — Что ж, вставай, Дазаюшка. Будем щас прибираться… Дазай зарыдал. Он на такое не подписывался. Он не домохозяйка, не взбиватель глазурь, не метелка! У него есть права! В него прилетал веник. — Будешь подметать, а я понаблюдаю. — А как же помощь ближнему? — Ну, я вручил тебе веник, — Гоголь задумался, — помог: не руками придется подметать. — Пошел ты, — Дазай развалился на маленькой табуретке, как барин на скамье. — Я… Я расскажу Куникиде про блокно… — Ага, конечно, — прикрыв глаза, посмеялся Дазай. — Ты ещё мне поугрожай. Гоголь подошел к плите. Холодок пробежал по спине Осаму, когда он услышал коротенький «Пик», означавший включение плиты. — СТОЙ! Ладно, ладно! Я подмету… Дазай вскочил на ноги, заработал головокружение, с которым целую минуту пытался справиться, и начал подметать мусор, разгоняя и тревожа пыль и маленьких пауков под плинтусом. «А ведь сначала казалось, что тут чисто». — Будь здоров, — сказал Гоголь, когда Дазай чихнул. Осаму поднял взгляд, полный ненависти, на отдыхающего Николая и прискорбно продолжил подметать. Спустя пару минут, которые снова показались Дазаю вечностью, вся посуда сияла, пол блистал, а руки ныли ещё сильнее, хотя, казалось бы: куда ещё больше? Не успел Дазай сесть, Коля ловко подхватил его под локоть и потащил куда-то в глубь квартиры, в узкий коридор. Там была дверь в крошечную комнатку — то ли кладовку, то ли чулан, в котором всё и началось. Узкое, едва приоткрытое окно, узкая кровать, запах пыли и старой бумаги. — Спокойной ночи, дорогой грешник! — весело щебетнул Гоголь, но в его глазах мелькнула привычная деловитость. Прежде чем Дазай успел возразить, щелкнули наручники. Одно кольцо — на запястье Осаму, другое — к прочному железному изголовью кровати. Те же, оранжевые, с рунами. — На всякий пожарный, ага? Сладких снов! Не вздумай сбежать, а то Федя расстроится! — Николай помахал рукой и выключил свет, захлопнув дверь. Дазай остался в темноте, слушая, как шаги Гоголя удаляются. Возможно, это гудела голова, но Дазаю казалось, что где-то вдали звучат колокола. «Пасха… — подумал он, глядя в темный потолок. — И какое мне до нее дело?» Перед глазами как по волшебству предстал уродливо-прекрасный кулич с синей посыпкой. «Бред какой-то…» — без упрека или сарказма подумал Дазай. Как-то тепло вдруг стало на душе, уютно. Давно такого не было… Дазай вздохнул поглубже, повернулся на бок и закрыл глаза. Почти сразу же он заснул, уставший после тяжелого и слишком насыщенного дня. А вот Гоголю, что ерзал в кровати, не спалось. Вот от слова совсем. Он уже ложился и так, и сяк, и даже верх ногами, но ни-че-го! В сердце закрались сомнения, что стоило идти на службу с Федей… — Завтра будет важный день, — тихо начал он. — То есть уже сегодня важный день. Надо выспаться, а то как иначе я буду рвать и метать? Решено. Через три, два, один я засну! А-а-а, не заснул. Так он проворочался еще где-то полчаса, а потом наконец тоже вырубился, прижав к себе большого плюшевого медведя.

***

Луч солнца скромно просочился через тюлевые занавески. Скользнул по кровати и посветил прямо в глаза Николаю. Через буквально секунду Гоголь вскочил. — Христос воскресе! — заорал он самому себе. — Воистину воскресе-е-е! Дазай! Надо разбудить его! Чтобы мы могли вдвоем порадоваться! Не медля ни секунды, он вскочил с кровати и помчался в каморку Дазая. Осаму спал глубоко и, что удивительно, мирно. Никаких кошмаров, никакой привычной тоски — только усталость, не успевшая вылечиться сном. Веки не дрожали, как было всегда, лицо не искажала гримаса боли. Было хорошо и, как это ж говорят… По-домашнему. Эту идиллию разрушил ледяной поток воды, прыснутый прямо на лицо. — ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ, ОСАМУ ДАЗАЙ! — завопил Гоголь прямо в ухо, потрясая теперь пустой кружкой. Дазай вскочил как ужаленный, вытаращив глаза, захлебываясь, кашляя, как Акутагава, и пытаясь стереть воду с лица свободной рукой. Мир рухнул обратно в реальность — с лязгом наручников, пронзительной болью в плечах и предплечьях (чертов венчик!) и безумной рожей Гоголя, сияющей в полумраке. — Ты… ты псих… — хрипел Дазай, пытаясь отдышаться. — Который час?! И где… я, что со мной?! — Утро! Пасхальное! Пора радоваться и бить яйца! — Николай щелкнул замком наручников с ловкостью фокусника. Дазая — мокрого, измученного, с мокрыми слипшимися волосами, с глазами, которые норовили закрыться каждую секунду, и руками, которые горели и ныли, — Гоголь буквально приволок в столовую, как тяжелый мешок картошки. Осаму рухнул на стул, уперся локтями в стол, подпер голову кулаками и тут же начал клевать носом. Мир сузился до размеров столешницы и пульсирующей боли. Даже бесконечное верчение Гоголя вокруг стола, его напевы и попытки сунуть под нос разноцветное яйцо, казались Осаму далеким, как параллельная вселенная. Вдруг тихо открылась дверь. В комнату вошел Федор Достоевский. Он выглядел… другим. Усталость легла глубокими тенями под глазами, но очи светились каким-то непривычным, глубинным спокойствием и даже тихой радостью. На его губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. Такая человечная… В руках он бережно нес плетеную корзинку, из которой выглядывали знакомые куличи и крашеные яйца. Он словно принес с собой частицу ночной службы, тишины и благоговения. Его взгляд скользнул по столу: Гоголь, вертящийся как юла, и Дазай, спящий с мокрой прядью волос на лбу. Улыбка Федора не исчезла, но словно замерла, спряталась глубже. Свет в глазах чуть приугас, сменившись привычной усталой ответственностью за этот безумный зверинец. — Христос воскресе, — тихо, но отчетливо произнес он, ставя корзинку на стол рядом с их собственными куличами. Гоголь мгновенно замер и выпалил в ответ, сияя: — Воистину воскресе, Феденька! Смотри, я его разбудил! — Дазай посапывал в ответ. — А вот куличи! А вот яйца! А вот… — Николай, — Федор мягко, но не допуская возражений, положил одно освященное яйцо и кулич из корзинки прямо в руки Гоголю. — Вот, держи. Слава Богу, слава Богу за всё!.. — он начал напевать тропарь. — А теперь… — он тяжело вздохнул, — я пойду посплю. Часика два… Без… — он зевнул, — инцидентов обойдитесь, пожалуйста. Он бросил многозначительный взгляд на спящего Дазая и выскользнул из комнаты, направляясь к своей спальне, походкой человека, несущего на плечах все тяготы мира… и бессонную ночь. Стоило двери закрыться за Федором, как Гоголь с новыми силами набросился на Дазая и стал теребить, как маленький ребенок трясет свою новую игрушку. — Просыпайся! Биться будем! Вот твое яйцо! — из расслабленной руки яйцо выпало и покатилось по столу. Но Гоголь не сдался и снова всучил его Дазаю. — Держи крепче! Раз-два-три! Тупая боль от удара яйцом по костяшкам пальцев наконец разбудила Осаму окончательно. Он ахнул и скривился. — Коля, дай мне поспать спокойно… — Не-а! Пасха! Бей! — Гоголь уже целился в его яйцо снова. Что-то вроде битвы все же состоялось. Яйца трещали, тоже возмущенные беспокойством, скорлупа летела во все стороны (в моменты, когда Дазай был более-менее в адеквате, он с ужасом представлял, как чистит всё это, и снова тут же вырубался). Гоголь визжал от восторга при победе и ныл при поражении. Когда Дазай немного проснулся, он стал бороться с Гоголем за сладкую верхушку. Глазурь все-таки Осаму готовил! На удивление это было очень вкусно. «Что ж, старания точно были не напрасными». Ближе к десяти утра в столовую вошел отдохнувший (или по крайней мере уже более похожий на человека) Федор. Он был чист, причесан и облачен в свежую темную одежду. На лице — привычная сдержанность, но без утренней глубинной усталости. — Ну что, — произнес он, окидывая взглядом стол, усеянный скорлупой, крошками и пятнами от чая, — помолимся? И куличи покушаем… Достоевский спел тропарь (Дазай слушал очень внимательно, было очень интересно, но он ничего не понял), а потом они сели за стол. Федор аккуратно достал три кулича: свой — идеально ровный, покрытый гладкой белой глазурью и тонким узором черного шоколада. — Черный, прям как твоя душа, Федя. — Заткнись, Осаму. Гоголевский кулич — ослепительно разноцветный, усыпанный всем, что только было в баночках, похожий на детский рисунок. И Дазаевский — синий. Тот самый, «экспрессивно» украшенный синими блестками, которые слегка окрасили глазурь в нежно-голубой оттенок по краям. «Его не выкинули! Мой уродливый кулич не выкинули!..» — прозвучало в его голове с такой сокровенной радостью, которую грех было осквернять. Ели молча. Федор — с достоинством, отрезая маленькие кусочки и смазывая иногда сливочным маслом. Гоголь — с восторгом, чавкая и уминая за обе щеки. Дазай — аккуратно. Все-таки он ещё не наловчился их есть. — Ну что, грешник, — сказал Федор, когда последние крошки были съедены, — ты свою миссию здесь выполнил: Пасху познал, кулич украсил, яйца сварил и даже всё попробовал. Считай, пасхальную повинность отбыл. Марш в свое логово. — Эх! Ладно, что поделаешь. Как же жаль, — потом Дазай тихо добавил: — Хотя нет, не жаль. До скорых встреч, я так понимаю. Достоевский и Гоголь кивнули. Дазай чувствовал себя выжатым лимоном, но с необъяснимо счастливым. Николай грустно посмотрел ему вслед и телепортнул в агентство. Но не так, как в прошлый раз, а по-человечески, так, как телепортируется он сам. «Прощай, Дазай. С тобой было весело». «Одним дураком меньше… Наконец-таки», — подумалось Достоевскому. Федор, решив отпраздновать сие событие, потянулся за еще одним куличом, украшенного синей посыпкой.

***

В Агентстве Дазая ждал совсем иной прием. Куникида стоял посреди кабинета, багровый от ярости, топал ногой, грозясь проломить пол и сжимая в руке священный блокнот, где красовались… скажем так, художественные дополнения (весьма неплохие!) на страницах об идеальной девушке… — ДАЗАЙ!!! — рявкнул Куникида так, что задрожали стекла и Осаму вздрогнул. Сонливость, что все же вернулась, и усталость сделали свое дело, и Дазай уставился на Куникиду, как слепой котенок. — ЭТО ЧТО ЕЩЕ ЗА КЛОУНАДА?! ГДЕ ТЫ ПРОПАДАЛ?! ПОЧЕМУ НА ТВОЕЙ РУБАШКЕ ГЛАЗУРЬ?! И ЭТО… ЭТО… — он тряс блокнотом, не в силах подобрать слов. — ОБЪЯСНИСЬ! НЕМЕДЛЕННО! — Куникида-кун… Христос Воскресе? — прошептал он сонным голосом. Дальнейшая словесная перепалка была долгой, громкой и совершенно односторонней. Глазурь прилипла к рубашке, у рта были крошки, а руки в красителе… Объяснить что-либо внятно в таком состоянии было выше сил Осаму. Он просто стоял, кивал и думал о своем синем куличе, который был его, который не выкинули и который был донельзя вкусный. Это возвращало улыбку.

***

Через год, в пасхальную ночь, Куникида побрел в кабинет, откуда доносились звуки миксера… Достав пистолет (чисто для страховки), Куникида аккуратно приоткрыл дверь и… застал Дазая за взбиванием глазури. — Ты… готовишь? — пистолет отправился за пояс, а Куникида осторожно прикоснулся ко лбу коллеги, проверяя температуру. — Это… мой… пла-а-ан… Новый способ… — Дазай не договорил: он был слишком вовлечен в процесс. Осаму аккуратно, как год назад Федор, разливал текучую глазурь по верхушкам куличей, пусть и чутка пригоревших. — Какой план? Ты весь сияешь! Дазай замолчал и замер. Глазурь закапала на стол. Где-то вдали звенел смех Гоголя, а на душе расцветала весна. Возможно, Пасха — это действительно, когда все радуются… Дазай улыбнулся и прошептал: — Просто скучно было. Хочешь, вместе будем яйца украшать? Я нарисую тебя в очках… Наутро на столе работники агентства обнаружили целую корзину с куличами и яйцами. А Дазай получил собственный кулич: с черной глазурью и белыми кривыми буквами на ней: «Еще не поздно покаяться…». Внутри же он заметил записку: «В следующий раз — с цианидом. С любовью, Ф. Д.».