Крест на стене

Скрипнула несмазанная калитка, пропустив их во двор. За ней — сумрачный дом, вросший в землю, с маленькими, слеповатыми окнами. Австрийская глушь, куда судьба, в лице свежеиспеченного мужа, забросила Аннелизу. Штефан, крякнув, подхватил ее единственный узелок с вещами и кивнул на дверь. — Заходи, жена. Теперь это твой дом. Слово «жена» царапнуло слух, как ржавый гвоздь. Она покосилась на его широкую спину, на руки, привыкшие к тяжелой крестьянской работе. Руки, которые всего несколько часов назад сжимали ее пальцы у алтаря так, что косточки хрустели. Он был не стар, лет тридцать, но уже основателен, как дуб, вросший корнями в эту каменистую землю. Его лицо, обветренное и грубоватое, не выражало сейчас ничего, кроме усталости и какого-то затаенного, непонятного ей предвкушения. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то еще — кислым, как застоявшееся молоко. Прихожая была тесной, заставленной какими-то кадками и инструментами. Штефан, не разуваясь, прошел дальше, в единственную большую комнату, служившую, видимо, и кухней, и гостиной, и, как предстояло выяснить Аннелизе, спальней. — Вот, — он указал на широкое, грубо сколоченное ложе у стены, застеленное выцветшим лоскутным одеялом. Над ним, на стене с облупившимися обоями в мелкий цветочек, темнели три образа: Иисус с обнаженным сердцем, Богоматерь, скорбно прижимающая руки к груди, и между ними — массивное деревянное распятие. Их лики, тускло освещенные единственной керосиновой лампой, которую Штефан зажег, казались строгими и осуждающими. Аннелиза замерла. «Наша первая брачная ночь тут?» — пронеслось у нее в голове с какой-то злой, отчаянной иронией. Так, чтобы старая деревянная кровать билась о стену, оглашая на всю богобоязненную деревню о сладострастном грехе. А утром на первую службу, ловить на себе тошнотворные взгляды соседок, шепчущихся за спиной. В горле встал ком. — Я… я устала, Штефан, — голос ее дрогнул. — Дорога была долгой. Он хмыкнул, ставя лампу на стол. — Устала. Все устали. Раздевайся. Приказ прозвучал буднично, как если бы он велел ей принести воды или разжечь печь. Аннелиза сглотнула. Пальцы сами собой вцепились в ткань платья. — Штефан, пожалуйста… Может, сначала… чаю? Или… Он медленно повернулся. В тусклом свете его глаза блеснули. Не зло, нет. Скорее, с каким-то животным, нетерпеливым ожиданием. — Чаю? Аннелиза, мы муж и жена. Церковь нас повенчала. Какие еще чаи? Он сделал шаг к ней. Она отступила, пока не уперлась спиной в холодную стену. — Я не готова, — прошептала она, понимая всю тщетность этих слов. — Готова, не готова… — он усмехнулся, сокращая расстояние. — Бабы всегда так говорят. А потом ничего, нравится. Не ломайся. Его руки легли ей на плечи, грубовато, но еще не насильно. Она чувствовала запах его тела — пот, земля, что-то еще, мужское, незнакомое и пугающее. — Прошу тебя, — ее голос сорвался. — Дай мне хотя бы… привыкнуть. К дому, к тебе… — Привыкнешь, — он склонился, его дыхание опалило ей щеку. — Прямо сейчас начнешь привыкать. Давай, помогу. Его пальцы принялись неловко, но настойчиво расстегивать пуговицы на ее платье. Аннелиза зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Это было не так. Совсем не так, как она себе представляла, как шептались подруги, как писали в редких, попадавшихся ей книжках. Там было что-то о нежности, о любви, о трепете… А здесь — только его тяжелое дыхание, скрип кровати под его весом, когда он присел, чтобы стянуть сапоги, и всепроникающий взгляд святых со стены. Платье упало на пол. За ним — нижняя рубашка. Она осталась стоять в одной сорочке, тонкой и уже не способной скрыть дрожь, бившую ее тело. Штефан поднялся, оглядел ее с ног до головы. В его взгляде не было восхищения, только деловитая оценка, как у мясника, разглядывающего тушу. — Иди сюда, — он потянул ее за руку к кровати. Она уперлась, но его хватка была железной. Он легко подхватил ее на руки, как мешок с зерном, и бросил на кровать. Старые пружины или, скорее, деревянные перекладины жалобно скрипнули. Аннелиза отползла к стене, прижимаясь к холодным обоям, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее. — Не бойся, — он сел рядом, кровать снова протестующе застонала. — Больно не будет. Почти. Он полез к ней, и она забилась, пытаясь оттолкнуть его, но куда ей, хрупкой, против этой горы мышц. Его рука накрыла ее рот, прежде чем она успела закричать. — Тихо, — прорычал он ей в ухо. — Соседей перебудишь. Не позорь меня. И тогда начался ад. Его рука, грубая, мозолистая, давила на ее губы, сминая их, заталкивая крик обратно в горло. Другой он безжалостно рванул тонкую ткань сорочки, обнажая ее грудь. Холодный воздух комнаты тут же впился в кожу, заставив соски болезненно затвердеть. Аннелиза задергалась, извиваясь под ним, как пойманная птица, но его вес был несокрушим, его тело — тюрьмой. — Лежи смирно, дура, — прохрипел он, его лицо было так близко, что она чувствовала исходящий от него кислый запах вчерашнего пива и чеснока. — Все равно своего добьюсь. Только хуже себе сделаешь. Хуже? Куда уж хуже? Ее мир сузился до этого ужасного момента, до его тяжелого, потного тела, давившего на нее, до запаха немытого мужского тела, смешанного с дешевым табаком и чем-то еще, первобытным и отталкивающим. Его рука сорвала остатки сорочки, бросив их куда-то в темноту. Другой рукой он грубо раздвинул ее ноги, не обращая внимания на ее слабые, отчаянные попытки сжаться, защититься. — Да расслабься ты, коза драная, — прорычал он, его голос был хриплым от возбуждения и нетерпения. — Все равно ведь придется. Так хоть не мучай ни себя, ни меня. Его пальцы, жесткие, как сучья, бесцеремонно полезли между ее бедер, исследуя, причиняя новую, острую боль и унижение. Аннелиза всхлипнула, слезы обжигали кожу, но он, казалось, этого даже не замечал. Или не хотел замечать. Он был поглощен своей похотью, своей грубой, животной нуждой. Она чувствовала, как он устраивается между ее ног, тяжелый, навалившийся всей массой. Его член, твердый и горячий, уперся в нее, и она инстинктивно дернулась, пытаясь уползти, вырваться. Но он лишь сильнее стиснул ее бедра своими коленями, пригвоздив к скрипучей постели. — А ну, лежать! — рявкнул он, и в его голосе прорезались стальные нотки. — Еще одно движение, и я тебе, блядь, так врежу, что неделю сидеть не сможешь. Поняла? Страх парализовал ее сильнее, чем его руки. Она замерла, ощущая себя жертвенным агнцем на заклании. Над ними, в полумраке, безмолвно взирали лики святых. Иисус с открытым сердцем, Богоматерь со скорбным лицом. Неужели они не видят? Неужели им все равно? Или это и есть ее крест, ее доля, ее наказание за неведомые грехи? Он толкнулся раз, другой, и острая, разрывающая боль пронзила ее снизу вверх, вырвав из груди сдавленный, похожий на вой стон. Он зажал ей рот ладонью, грязной, пахнущей землей и потом. — Тс-с-с, — прошипел он ей в самое ухо, его горячее дыхание опаляло кожу. — Не ори. Еще соседи услышат, скажут, Штефан жену ублажить не может. «Ублажить?» Мысль мелькнула, как вспышка молнии в грозу. Это издевательство, это насилие он называл «ублажением»? Боль была невыносимой. Каждый его толчок отдавался в каждой клеточке ее тела, выбивая воздух из легких, заставляя содрогаться всем телом. Старая кровать под ними ходила ходуном, ударяясь деревянным изголовьем о стену с глухим, ритмичным стуком. Бум… Бум… Бум… С каждым ударом Аннелизе казалось, что это не просто кровать, а сама ее жизнь рушится, бьется о непрошибаемую стену его жестокости. Она смотрела поверх его плеча на распятие. Фигурка Христа, иссохшая, страдальческая. Казалось, от каждого удара кровати о стену крест на стене слегка подрагивал. Вот-вот сорвется, упадет, разобьется о деревянный пол, как и ее надежды. «Так, чтобы со стены упал крест…» — эхом отозвались в ее сознании слова, которые она сама же себе иронично бросила, входя в этот дом. Кто бы мог подумать, что ирония окажется такой зловеще точной. Он двигался в ней грубо, быстро, с какой-то звериной жадностью, не заботясь ни о чем, кроме собственного удовлетворения. Его тяжелое, прерывистое дыхание смешивалось с ее тихими, сдавленными всхлипами. Она чувствовала, как по ее бедрам течет что-то липкое и горячее — кровь, смешанная с его семенем. Ее первая брачная ночь. Ее позор. В какой-то момент боль притупилась, уступив место онемению. Аннелиза перестала бороться. Ее тело обмякло под ним, как сломанная кукла. Она отстранилась, ушла глубоко в себя, пытаясь отгородиться от происходящего, представить, что это не с ней, что это страшный сон, который вот-вот закончится. Она смотрела на темные узоры на обоях, на трещины на потолке, на пляшущие тени от керосиновой лампы. На все, что угодно, лишь бы не видеть его перекошенного от напряжения лица, не чувствовать его внутри себя. Комната наполнилась звуками его усилий и скрипом кровати, которая теперь не просто стучала, а буквально билась о стену, словно пытаясь вырваться из этого дома, из этого кошмара. «…оглашая на всю богобоязненную деревню о сладострастном грехе…» Грех. Да, это был грех. Но чей? Ее, потому что она стала женой этого чудовища? Или его, потому что он превратил таинство брака в грязное насилие? Наконец, с глухим, протяжным стоном он замер, обрушившись на нее всей своей тяжестью. Его тело содрогнулось несколько раз, и он тяжело выдохнул, уткнувшись лицом ей в шею. Горячая волна обожгла ее внутри. Аннелиза лежала неподвижно, чувствуя, как его пот капает на ее кожу. Он полежал так с минуту, тяжело дыша, потом неуклюже перекатился на свою половину кровати. Ложе жалобно скрипнуло в последний раз и затихло. — Ну вот, — пробормотал он, уже почти засыпая. — А ты боялась. Все бабы сначала ломаются. Ничего, привыкнешь. «Привыкну», — эхом отозвалось в ее пустой голове. К боли? К унижению? К этому запаху? К этой жизни? Он уже храпел, повернувшись к ней спиной. Густой, утробный храп, который, казалось, заполнял собой всю комнату, всю вселенную. Аннелиза медленно, стараясь не издать ни звука, отползла к самому краю кровати. Тело ломило, между ног жгло и саднило. Она чувствовала себя грязной, оскверненной, разбитой. Слезы снова потекли по ее щекам, но теперь это были тихие, беззвучные слезы отчаяния. Она посмотрела на иконы. Их лики в мерцающем свете лампы казались еще более строгими, еще более осуждающими. Крест на стене висел криво, немного съехав вбок от ударов. Не упал. Но был близок к этому. Она знала, что утро принесет новые испытания. Первый выход в деревню. Служба в церкви. И взгляды. Косые, любопытные, тошнотворные взгляды соседей, которые, возможно, слышали скрип кровати и теперь будут перешептываться, смакуя подробности ее «сладострастного греха». Никто из них не узнает правды. Никто не захочет ее знать. Для них она будет просто женой Штефана, женщиной, исполнившей свой супружеский долг. Аннелиза подтянула к себе остатки изодранной сорочки, пытаясь хоть как-то прикрыться от холода и от собственного стыда. Ночь была еще длинной, а впереди — целая жизнь в этом доме, с этим мужчиной, под безмолвным взором святых. И она не знала, как ей это вынести. Она закрыла глаза, но сон не шел. Перед глазами стояло его лицо, его руки, его тело. И глухой стук кровати о стену, отсчитывающий мгновения ее разрушенной жизни. Утро пришло не серым рассветом, а безжалостным, холодным светом, что просочился сквозь щели в ставнях, полоснув по опухшим векам Аннелизы. Сна не было — лишь тяжелое, липкое забытье, из которого ее выдергивала то вспышка боли внизу живота, то новый храп Штефана, сотрясавший ветхую кровать. Она лежала, боясь пошевелиться, ощущая засохшую корку крови и семени на своих бедрах, смрад его тела, въевшийся, казалось, в ее собственную кожу. Каждый мускул ныл, каждый нерв был натянут до предела. Штефан проснулся с рыком, потягиваясь так, что кровать снова протестующе скрипнула. Он зевнул, повернулся и уставился на нее мутным, заспанным взглядом. На его лице не было и тени раскаяния, лишь сытое самодовольство хищника. — Ну что, жена, — он ухмыльнулся, и Аннелизе показалось, что она снова чувствует на себе его тяжесть, его вонючее дыхание. — Выспалась? Готовься, сегодня вся деревня на тебя смотреть будет. Покажешь, какую я себе справную хозяйку отхватил. И не кисни мне там, поняла? Улыбайся. Он грубо ткнул ее кулаком в бок. — Давай, жопу поднимай, в церковь пора. Негоже новой жене первую службу пропускать, а то бабы языками зачешут, скажут, Штефан жену так уходил, что и встать не может. Хотя, — он снова похабно ухмыльнулся, оглядев ее с ног до головы, — судя по твоему виду, я не особо и ошибся. Ничего, к вечеру оклемаешься, еще попросишь. Я свое дело знаю. Аннелиза с трудом заставила себя сесть. Боль пронзила промежность, острая, как нож. Она закусила губу, чтобы не застонать. Ошметки сорочки валялись на полу. Она чувствовала себя голой, грязной, выставленной на обозрение даже в этом полумраке. — Одевайся, — бросил Штефан, уже натягивая свои штаны. — И умойся, что ли. А то как побитая собака. Дом наполнялся звуками его утренних сборов: скрип половиц, плеск воды из умывальника, звяканье посуды — он наливал себе что-то из кувшина. Аннелиза, шатаясь, подошла к ведру с водой. Холодная вода немного привела ее в чувство, но не смыла ощущения грязи, въевшейся глубоко под кожу. Она натянула свое единственное приличное платье, то самое, в котором венчалась. Оно казалось теперь мешковиной, символом ее рабства. Каждый шов, каждая складка давила на измученное тело. Выход из дома был пыткой. Деревня, еще сонная, но уже начинающая просыпаться, встретила их любопытными взглядами из-за занавесок. Штефан шел рядом, широкоплечий, уверенный, почти гордый, иногда по-хозяйски кладя свою тяжелую ладонь ей на плечо, словно демонстрируя свою собственность. Аннелиза же семенила, опустив глаза, чувствуя, как горит лицо от стыда и непролитых слез. Ей казалось, что на лбу у нее написано слово «шлюха», что каждый встречный видит сквозь платье ее синяки и кровоподтеки. Церковь, старая, каменная, с облупившейся колокольней, стояла на небольшом холме. Ее колокола еще не звонили, но из трубы домика священника уже вился дымок. Внутри пахло ладаном, воском и чем-то еще — старым, затхлым, как сама эта богобоязненная жизнь. Полумрак, прорезанный тонкими лучами утреннего солнца, падавшими из узких окон, и мерцание свечей перед потемневшими иконами. Они вошли не первыми. Несколько старух в черных платках уже истово крестились у входа. Увидев их, бабки зашептались, стрельнув в сторону Аннелизы острыми, как иглы, взглядами. Штефан важно кивнул им и повел Аннелизу к первым рядам. И вот тогда она в полной мере ощутила их — тошнотворные взгляды. Со всех сторон. Мужчины, стоявшие у стен, разглядывали ее бесцеремонно, с плохо скрываемым сальным любопытством, словно оценивая кобылу на ярмарке. Некоторые подмигивали Штефану, хлопали его по плечу. Женщины… о, женщины были хуже. Их взгляды были сложной смесью притворного сочувствия, злорадства, зависти и откровенной враждебности. Они шептались за ее спиной, прикрывая рты ладонями, и Аннелиза была уверена, что каждое слово — это грязная сплетня о ее «сладострастном грехе», о том, как громко скрипела их кровать, о том, как Штефан, должно быть, «насладился» молодой женой. Никто не видел ужаса в ее глазах, застывшей маски на лице. Они видели лишь смущенную новобрачную, возможно, уставшую после бурной ночи. И эта их слепота, эта их пошлость были отвратительны. Началась служба. Голос священника, монотонный и гулкий, разносился под сводами церкви, призывая к смирению, покаянию и любви. Аннелиза стояла, как каменное изваяние, не слыша слов. Она смотрела на лик Богоматери на иконе — такой же скорбный, как и тот, что висел над ее брачным ложем пыток. «Ты видишь? — беззвучно кричала она Ей. — Ты все видишь и молчишь? За что мне это? Разве это любовь, к которой ты призываешь? Разве это брак, который ты благословляешь?» Ответа не было. Только запах ладана, становившийся все гуще, от которого начинала кружиться голова, и непрекращающийся поток взглядов, буравивших ее спину, плечи, затылок. Она чувствовала себя загнанным зверьком, выставленным на потеху толпе. Штефан рядом усердно крестился, время от времени бросая на нее короткие, проверяющие взгляды. Улыбайся, приказал он. Но как улыбаться, когда внутри все мертво, когда каждая частичка твоего существа вопит от боли и унижения? Служба тянулась бесконечно. Аннелиза опустила голову, уставившись в грязный каменный пол. Она знала, что это только начало. Что эти взгляды, эти перешептывания станут ее вечными спутниками. Что этот дом, эта деревня, этот мужчина — ее тюрьма. И никакого спасения не предвиделось. Крест на стене в их спальне не упал. И Бог, казалось, отвернулся, оставив ее одну в этом холодном, безжалостном мире, где ее первая брачная ночь стала лишь прелюдией к долгой, мучительной пытке под названием «супружеская жизнь».