Fallen Leaves

I hitched a ride until the coast

To leave behind all of my ghosts

Searching for something I couldn't find at home

Can't get no job, can you spare a dime?

Just one more hit and I'll be fine

(Fallen Leaves - Billy Talent)

***

      Клаус проснулся снова. В холодном поту. В ломке. Как обычно, правда это не ощущалось обычным, хотя бы потому что вокруг снова были лица и были голоса. Всё это дерьмо, которое не оставляло его с детства. Шёпот, уродливые, искалеченные лица. Это убивало его морально, калечило физически, но это больше из-за того, что он сам калечил себя. Осознанно и каждый день. Всё, что угодно, лишь бы не слышать и не чувствовать ИХ.       Наркотики помогали. Но наркотики были дорогими.       Алкоголь - помогал немного. Дёшево. Но ненадёжно.       Ещё помогала музыка, правда она не всегда получалась такой, как хотелось. Это бесило. Это вело обратно к наркотикам, к алкоголю, к прожиганию своей жизни.       Он всегда считал себя никчёмным, но всегда знал, что в этом ощущении виновата его тупая богатая и слишком СЛИШКОМ "приличная" семейка.       Как же. Он знал все их грязные секретики. Он знал, что хранится под налётом белозубых улыбок, красивых машин, особняка, ЁБАНОГО ОСОБНИКА....       Он знал всё. И он просто... устал.       От лжи, от лицемерия, даже от блеска на поручнях лестницы. Он был золотистым. Клауса воротило от подобной бесвкусицы.       Именно поэтому в какой-то момент он просто ушёл. Без прощаний, без сентиментов. Просто ночью выбрался из окна и пошёл куда глаза глядят.       Он знал, что искать его не будут, и даже наоборот, вздохнут с облегчением. Он всегда был "белой вороной" в семье, его всегда журили и поучали. Бесполезно.       Им точно будет лучше без него.       Спойлер: так и было. Они поплакали немного на камеру, но на этом всё закончилось.       Его никто не искал. Он никому не был нужен. Все знали, что с ним что-то не так, и никто не хотел разбираться с этим.

everybody in the world knows

i'm a little twisted

(MISSIO - Twisted)

***

      Он не помнил начала. Не было точки, где можно было сказать: вот здесь всё сломалось. Было только постоянное ощущение, что мир изначально смотрит на него неправильно. Слишком долго. Слишком близко. Как будто он не человек, а поверхность, которую можно разглядывать, трогать, обсуждать, не спрашивая разрешения. Он рано понял, что с ним что-то не так, но не потому что был особенным. Потому что реакция других была слишком одинаковой.       Он всегда знал больше, чем следовало. Давление в комнате. Холод там, где не должно быть холодно. Чужие фигуры в пространстве, которое считалось пустым. Он не боялся. Страх появился позже, когда он понял, что это не проходит. Что это не игра. Что это не фантазия. Что это не то, о чём можно просто перестать говорить.       В первый раз он сказал об этом за столом, между "передай мне соль" и "как дела в школе?". Сказал спокойно. В доме стало слишком тихо. Такая тишина всегда означала одно: теперь это проблема. Теперь ТЫ проблема.       Мать уронила вилку. Отец улыбнулся. Решение было принято сразу, просто ему об этом не сообщили. После этого появились врачи. Много врачей. Разные. Те, кто говорил мягко. Те, кто смотрел дольше, чем нужно. Те, кто задавал вопросы не про голоса, а про тело. Про ощущения. Про сны. Клаус быстро понял, что правильных ответов не существует. Есть только ответы, после которых к тебе относятся хуже.       Таблетки сделали его удобным. Медленным. Тихим. Они не убрали лица. Они убрали сопротивление. Семье это понравилось. Их дом был идеальным: слишком чистым, слишком светлым, слишком дорогим слишком ублюдско невыносимым. В нём всё блестело, включая ложь. Клаус ненавидел этот блеск. Золотистые поручни лестницы. Белые улыбки. Закрытые двери. Он знал, что за ними происходит. Он всегда знал. Его способность не делала различий между мёртвыми и живыми, когда дело касалось грязи.       В школе его не били. Его не травили напрямую. Его рассматривали. Задерживали взглядом. Касались так, чтобы формально было не к чему придраться. Он слишком рано понял, что его тело воспринимают как продолжение его странности. Как что-то, у чего нет чётких границ. Он научился смеяться первым. Научился не дёргаться. Научился не говорить «нет» вслух, потому что знал, что это слово ничего не гарантирует.       Алкоголь появился рано. Не ради веселья, а ради онемения. Впервые напившись, он понял, что тело можно выключить. Что воспоминания становятся вязкими. Что прикосновения теряют резкость. И лица, очертания, силуэты - они уходят!       Он лежал на холодном полу ванной и смеялся, потому что нашёл способ перестать чувствовать себя здесь. Наркотики пришли позже. Они были эффективнее. Они стирали границы полностью. Делали тело чем-то абстрактным. Это было важно. Это было необходимо.       Музыка. Она возникла не как спасение, а как побочный эффект. Он пел всегда. Голос был грязным, неровным, с надрывом. В нём было слишком много тела и слишком мало контроля. На сцене свет слепил, и он не видел лиц. Это было облегчением. Звук был громче мыслей. Ритм держал его собранным. Иногда почти целым. Но сцена брала своё. Сцене нужно было платить.       После выступлений тело возвращалось слишком резко. Память всплывала обрывками. Голоса накрывали. Он пил больше. Принимал больше. Людям нравился этот хаос. Они называли это свободой. Клаус знал, что это не свобода. Это способ не сломаться окончательно.       Семья пыталась вернуть его. Формально. Через звонки и условия. Через обещания помощи, за которыми всегда следовало "если". Если ты будешь таким, как нам нужно - возвращайся. Он ушёл ночью, через окно, без прощаний. Он знал, что искать его будут недолго. Он оказался прав. Его отсутствие пережили быстро. Камеры. Пара слов. Закрытая тема. Клаус переживал себя дольше.       Он жил, как умел. В дешёвых квартирах. С чужими людьми. Иногда просыпался и не сразу понимал, где он. Почему рядом незнакомец и почему тело болит. Он не задавал вопросов. Он знал, что разрушает себя, и делал это осознанно. Потому что альтернатива была хуже - чувствовать всё полностью, без фильтров, веществ, шума.       Он не считал себя хорошим. Не считал плохим. Эти категории были бесполезны и по сути он не был ни тем, ни другим. Он был тем, кого удобно не защищать. Тем, кого легче использовать, чем понять. И если он делал это с собой сам, если он пил, принимал, пел, смеялся и ломал себя первым, значит, никто другой не мог сделать это неожиданно. Это был его единственный контроль. И он держался за него до последнего.       После школы Клаус долго не мог понять, что именно его ломает сильнее: голоса или люди. Мёртвые были честнее. Они не притворялись. Они не улыбались, прежде чем подойти слишком близко. Они просто были. Живые всегда что-то хотели. В школе это чувствовалось особенно отчётливо. Там всё происходило не резко и не явно. Никто не хватал его в коридоре при всех. Всё было аккуратно, почти вежливо. Лишняя рука на плече, задержавшийся взгляд, закрытая дверь кабинета, из которого выходят слишком быстро и делают вид, что ничего не произошло. Клаус рано понял, что жаловаться бесполезно. Формально - ничего не было. Фактически - он перестал чувствовать своё тело как безопасное место.       Он начал опаздывать. Намеренно. Приходил позже, уходил раньше, выбирал маршруты, где меньше людей. Носил одежду на размер больше, чем нужно. Прятал кожу. Дёргался от прикосновений, но делал это с улыбкой, чтобы не выглядело грубо. Он научился смеяться в нужный момент, отпускать шутки первым, превращать всё в фарс. Если ты сам выставляешь себя странным, к тебе относятся как к странному, а не как к цели. Это работало. Не всегда, но чаще, чем ничего.       Иногда не работало. Иногда он просто замирал. Тело выключалось. Голова уходила куда-то в сторону, как будто происходящее не имеет к нему отношения. Потом он возвращался и не сразу понимал, где находится. Он ненавидел это состояние. Оно было слишком похоже на тишину перед голосами. Слишком похоже на отсутствие контроля. После таких дней он пил больше. Намного больше. До тошноты. До потери памяти. Ему нужно было снова почувствовать границы, даже если они были болезненными.       Дом не был убежищем. Он был витриной. Там нельзя было быть сломанным. Там нельзя было быть грязным. Говорить, что что-то пошло не так - АХАХА что? У меня всё отлично!       Любая проблема превращалась в неловкость, которую следовало замять. Он пробовал говорить. Осторожно. Намёками. Его слушали с вежливым вниманием и делали вывод, что он всё неправильно понял. Что он слишком чувствительный. Что он снова фантазирует. Это было хуже прямого отказа. Это означало, что ответственность снова на нём. Он перестал пытаться.       Быт стал простым и пустым. Утро - душ, слишком горячий, чтобы чувствовать кожу. Одежда - что попалось. Завтрак - если повезёт не нарваться на нравоучения. Он научился есть быстро и без вкуса. Ему не нравилось, когда тело напоминало о себе лишний раз. Он ненавидел, когда его касались без предупреждения, но ещё больше ненавидел, что иногда тело реагировало раньше головы. Это вызывало отвращение. К себе в первую очередь. Он не говорил об этом никому. Это было слишком. Это было неформулируемо.       Алкоголь всегда помогал заглушить эту ненависть. Наркотики делали её далёкой. Музыка позволяла переработать её во что-то, что хотя бы имело форму. Когда он пел, голос выходил хриплым, надломленным, иногда почти агрессивным. Людям это нравилось. Они слышали в этом свободу. Клаус слышал контроль. Пока он пел, его тело принадлежало ему. Пока звук был громче памяти, он мог существовать.       После школы он ушёл окончательно. Не только из дома - из всего, что напоминало о правилах. Он не искал лучшей жизни. Он искал место, где можно быть честным в своей поломанности. Съёмные квартиры, дешёвые матрасы, соседи, которые не задают вопросов. Секс, который приносит разрядку, но не приносит удовольствия. Магазины, где продавцы не смотрят в глаза. Бары, где шум перекрывает мысли. Это его жизнь. Теперь - да. Он не стремился к комфорту. Комфорт требовал доверия. Он доверять не хотел.       Иногда он просыпался среди ночи и не сразу понимал, почему тело напряжено. Почему дыхание сбито. Почему хочется сжаться. Он лежал, смотрел в потолок и ждал, пока пройдёт. Он знал, что пройдёт. Всё всегда проходило. Даже самые громкие голоса в конце концов отступали. Нужно было просто переждать.       Клаус не считал себя жертвой. Это слово ему не подходило. Оно было жалким.       Он выжил. Он приспособился. Он нашёл способы не сойти с ума. Да, они были разрушительными. Да, они оставляли следы. Но они работали. А значит, имели право на существование.       Он редко думал о будущем. Будущее требовало веры, а вера была роскошью. Он думал о следующем дне. О следующей дозе. О следующем концерте. О следующем моменте, когда станет тише. Этого было достаточно.       Клаус всегда знал, что внутри него слишком много всего, чтобы это когда-нибудь закончилось аккуратно. Слишком много чужих голосов. Слишком много чужих рук в памяти. Слишком много вещей, которые нельзя вернуть назад. Поэтому он продолжал жить так, как жил. Пить. Принимать. Петь. Шутить. Разрушать себя первым. Потому что если он контролировал процесс - значит, он всё ещё был здесь.

***

Клаус познакомился с НИМИ не в день, когда решил создать группу, и даже не в момент, когда почувствовал, что музыка снова может спасти ему жизнь. Он познакомился с ними во вторник. Бляцкий вторник. Он был слишком трезвый, слишком злой и слишком уставший, чтобы делать вид, что ему всё равно. В такие дни он обычно либо напивался раньше времени, либо искал место, где можно переждать, не сходя с ума. Музыкальный магазин подошёл идеально: тепло, пахнет деревом и металлом, никто не смотрит в глаза дольше, чем нужно. Естественно, он не собирался ничего покупать. Денег не было, желания тоже. Он просто нажимал клавиши синтезатора, осторожно, будто проверяя, не ударит ли током. Звук был дешёвый, пластмассовый, но настоящий. И всё же лучше, чем тишина. Он почти не заметил, как за ним начали наблюдать. За прилавком стояла девушка с короткой чёлкой и лицом человека, который привык быстро разбирать людей на составляющие. Она не улыбалась и не выглядела впечатлённой. Скорее заинтересованной, как механик перед неисправным двигателем. В углу магазина парень ковырялся в гитаре, не поднимая головы, но явно прислушиваясь. В конце концов она заговорила: - Йоу, это ты вчера орал в "Graveyard"? - Я называю это ИСКУССТВОМ. - Я называю это "какого хуя?!" - Это была эмоция. - Это была проблема с ритмом. Нет, ему не сказали «привет». Ему сказали, что он вчера орал в «Graveyard». Не как комплимент и не как упрёк - как констатацию факта. Он автоматически приготовился отшутиться, но разговор свернул не туда. Его голос назвали нечистым, ритм - нестабильным и дурацким. А тексты - честными. Это было неожиданно точным и неприятным. Клаус замолчал, потому что к такому он не привык. Обычно его либо боготворили, либо списывали со счетов. Здесь делали третье - оценивали. Линдси появилась позже и сразу изменила динамику. Она ввалилась шумно, но смотрела внимательно. Не на его одежду, не на макияж, а на состояние. Спросила, ел ли он сегодня, так, будто это был не жест заботы, а проверка системы. Клаус ответил, что он взрослый человек, на что получил сухое замечание, что это не ответ. Почему-то это не выбесило. Скорее насторожило. Подвал за магазином оказался именно тем, чем выглядел: сырым, тесным, с гудящим усилителем и пятнами плесени. Никакого уюта, никакой эстетики. Если бы там было красиво, он бы ушёл. Здесь было честно. Первая репетиция была хаосом. Клаус пел, как привык - уходя от ритма, ломая фразы, вытягивая эмоцию, а не структуру. Его останавливали. Не мягко. Не бережно. Просто по факту: так песня не работает. Я ПОНИМАЮ что ты хочешь сказать, но... Дженнифер отсчитывала снова и снова, пока он не начинал держаться. Стив молча перестраивал гитару, каждый раз возвращая трек в форму. Линдси прерывала их, когда понимала, что они тонут в шуме, и заставляла начинать сначала. Клаус злился. Его это бесило. Он несколько раз собирался уйти, потому что привык, что его либо терпят, либо используют. Здесь его не терпели. Здесь с ним работали. Когда он в очередной раз заявил, что он художник и чувствует иначе, Стив, не поднимая головы, сообщил, что он вокалист и должен попадать в ритм. Это прозвучало как оскорбление и как спасение одновременно. Репетиции стали регулярными. Не из вдохновения, в больше из упрямства. Они не говорили о дружбе. Они говорили о звуке. Иногда ругались, иногда молчали. Клаус мог исчезнуть на день или два, вернуться с пустым взглядом и слишком резкими движениями. Никто не устраивал допросов. Но Линдси начинала следить внимательнее. Она знала, когда нужно сменить тему, когда просто поставить перед ним бутылку воды и сказать, что на сегодня хватит. Она же однажды спокойно обозначила границу: если кто-то притащит в подвал проблемы, которые убьют группу быстрее, чем они сами, он вылетит. Сказано было без угроз, но так, что спорить не хотелось. Постепенно Клаус заметил вещи, которые никто не озвучивал. Его не трогали без предупреждения. Не хлопали по плечу внезапно. Не лезли в пространство. Это произошло не сразу, а будто само собой. Он не сказал ни слова, но они поняли. И это значило больше, чем любые разговоры. Первый концерт был провалом. Полнейшим. Звук плыл, микрофон фонил, Клаус сорвал голос к середине сета. После выступления он, по привычке, начал уничтожать себя быстро и методично и только так, как он умел. Он ожидал упрёков, сарказма, раздражения. Но утром вместо этого обнаружил себя на полу в подвале, с гудящей головой и Линдси, которая возилась с проводами и сообщила, что он был дерьмом, но это было их дерьмо. Она принесла ему воды и бургер из местной дерьмовой закусочноу. Почему-то от этого стало легче. А однажды на репетиции он завис. Голоса подошли слишком близко. Он ответил кому-то вполголоса, не осознавая этого. Музыка оборвалась. Пауза была короткой. Никто не спросил, с кем он разговаривает. Никто не предложил врача. Они просто сделали звук громче. Синхронно. Осознанно. И это сработало. В тот момент группа перестала быть случайным совпадением. Обретённой семьёй. Конструкцией. Системой. Клаус был искрой и угрозой одновременно. Стив - каркасом. Дженнифер - двигателем. Линдси - мозгом и страховкой, человеком, который знал, где у них будут проблемы, ещё до того, как они появлялись. Клаус не называл это семьёй. Это слово было испорчено слишком давно. Но однажды он поймал себя на мысли, что если исчезнет - его точно будут искать. Не для галочки. Не для камер. По-настоящему. И это оказалось страшнее любой ломки. Потому что впервые за долгое время он был не просто проблемой. Он был частью чего то большего, чем он сам.