Веди меня!

Снова под купол,

Так же скрипя и плача.

Лишь бы до кукол —

Взглядом, а как иначе?

Мелко по трубам

В небо не быть дороге!

Больно и глупо,

Но твари летать не могут.

— А. Пономарëв

      Когда он в порыве злобы прогрыз мутный лëд кошмара (о Геранте, о Красном короле), его знобило. Он запрокинул голову и жадно заглотил слишком много воздуха, так, что лëгкие свело. Дряхлое, истерзанное тело тряслось и распадалось на части, как весенняя наледь на бурной реке. Вельскуд промок насквозь, словно в самом деле вылез из проруби, и не побрезговал слизнуть с треснутых губ солëные капли пота.       Что-то огромное посекундно то сжималось, то набухало под рëбрами. То и дело выбрасывая разряды божественной силы, слишком щедрые для человеческой плоти, грозившей вот-вот развалиться на куски, оно придавило лёгкие, потеснило кишки и вросло в сердце. Обрывки воспоминаний, образов, мировоззрений метались в голове, но Вельскуду они не принадлежали.       Герант. Аргента. Их души, заключëнные в самоцветах. Хранители мира погибли, а Вельскуд поглотил их драконьи сущности, чтобы спасти остатки надежды. Теперь они — навеки часть его.       К горлу подступила тошнота, и Вельскуд, захлёбываясь, излил наружу жирные сгустки желудочной слизи. От одного этого невольного усилия закружилась голова.       «Герант снова погиб, — стучало в виске. — Красный дракон убил его. Аргента мертва. Еë жертва была напрасной. Теперь они внутри тебя, и убьют тебя за всë, что ты натворил».       Но сил взреветь уже не осталось. Герант был капризным и недалëким, и получил то, на что нарывался. Не смей тосковать о нëм, дохляк, ты выше слëз по мужчине, об которого в молодости споткнулся и сломал себе жизнь, и уж тем более выше траура по мальчишке, в которого его превратила Серебряная драконица. Решив, что шевелить будущим собственным трупом себе дороже, Вельскуд сник в тревожное, беспросветное полузабытье.       Со временем зрение немного прояснилось, хотя тёмные пятна всë ещë расплывались по сетчатке. Тогда Вельскуд увидел отблески пламени. Маленькая худосочная девчонка тенью трепетала в свете костерка. Вот несносная дура, какого чëрта ты здесь забыла? Еë медленная пляска свивалась из дрожащих локтей и резких выпадов ногами, которые то зависали, то рисовали невидимые знаки на ткани бытия. Бряцанье браслетов и несцепленных кандалов, что она носила на голенях, заменяло ей музыку. Зрелище гипнотизировало и отвлекало от адского, хуже полного рта больных зубов, колотья в мëрзлых костях.       «Зачем ты носишь эти железки? — спрашивал как-то Вельскуд. — В знак того, что скована местью? Долгом? Как нелепо. Жизнь во имя слепой веры — напрасная жизнь».       Тогда ему шëл восьмой десяток, он потерял титул, земли, близких и честь, и никакого смысла существовать, кроме как уничтожить своих обидчиков, он больше не видел. Вельскуд не стыдился быть лицемером. По крайней мере, он был честнее тех, кто с пеной у рта отрицал своë двуличие.       В следующий раз он открыл глаза, когда ощущение агонии немного утихло. Молить о смерти уже не хотелось. Однако Вельскуд не смог оглядеться: мышцы шеи затекли, и даже веки держать открытыми он мгновенно устал. Соберись, беспомощный старый хрыч, стань небеспомощным!       Кали свернулась в зародыш на куче тряпья. Вельскуд предположил, то была груда лоскутьев, оставшихся от его редингота. В темноте сырого туннеля девчонка напоминала фигурку спящей богини Альтеи, вылепленную из красной глины. Да, теперь он различает цвета в кромешной мгле. В новинку было видеть хохотунью Кали, обычно неугомонную и жадную до внимания, столь неподвижной и тихой. Как мертвячка. Вельскуд хотел было окликнуть еë, но из горла вырвалось всего-то чуть слышное сипение.       Однако и его хватило, чтобы всколыхнуть короткие остроконечные уши Древней. Вяло приподнявшись на локотке, Кали развела и заткнула за уши сильно отросшие волосы, чернильными разводами запятнавшие её грязное, по-детски угреватое лицо. Взглянув на Вельскуда мокрыми глазами, она с разочарованным (вот ещё!) вздохом захромала куда-то за поле его зрения. На ней была всего-то короткая чёрная кофточка — чоли, как называют её тель-нумарцы, да ещё складчатые чëрно-белые шаровары-дхоти мешковато покрывали ноги, сужаясь к щиколоткам, на которых крепились кожаные сандалии. Кожа ребёнка была туго обтянута тёмной сетью ожогов и вздувшихся рубцов. Будет знать, как пренебрегать доспехами в смертном бою.       Кали вернулась с жестяной миской воды, которую подогрела своими чарами. Усадив Вельскуда прямо, спиной к ледяной стене, она протиснула край плошки меж его сомкнувшихся в конвульсии зубов и аккуратно капнула влагой в его сухое, как пустыня, горло. От её манипуляций почудилось, что тело вот-вот расползётся по швам, но сладость воды заставила забыть все остальные ощущения. Вельскуд даже подался вперёд, алчный до каждой струйки, что стекала со стенок миски, но Кали вдруг отстранилась и одним глотком опустошила посудину. Мерзость.       Для младенца странно заботиться о старике. Но Кали никто и никогда не воспринимал как ребёнка.       Они сидели молча какое-то время. Кали трясло, даже закутанную в парчовое покрывало, она прижала колени к груди и прислонилась плечом к чужому плечу, орлиный нос её сморщился. От Вельскуда валил пар. Слои рвани, в которую девчонка его замотала, насквозь пропитались потом. Одна штанина сгорела до колена, но вместо багровой корки его кожа покрылась новенькой чёрной чешуёй, пальцы ноги удлинились, вновь увенчанные вороньими когтями.       Ты превращаешься в дракона, братец. Драконы промыли твоим предкам и тебе мозги, ставили над тобой опыты, насиловали, водили за нос, разбили тебе сердце. От них ты повидал мало хорошего. А теперь ты один из них, причём по собственной воле, и даже не ради мести. Зачем ты принял их самоцветы? Почему тогда, в битве с Красным королём, не положил конец своей убогой жизни?       — Рассказывай, — выдавил из себя Вельскуд. Кали всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. — Не успела ещё вдоволь нареветься? Надо было думать перед тем, как ввязалась. Не смей вытирать об меня сопли, противная!.. Всё... Всё ещë впереди.       — Всё происходит сейчас, дубина! Мы проиграли! — вдруг воскликнула девчонка, со злости топнув ногой. — Питер — он победил! Он выпустил кошмары богини из Монолита, сломал барьер Аргенты, и теперь твари из Мистланда тоже здесь. Они все — они уничтожат Вселенную. И Роузи пропала, но она жива, я чувствую! Но вместо того, чтобы искать её и защищать, я пёс знает сколько времени прозябаю в этой дыре, потому что на поверхности монстры охотятся на меня!       Кали вдруг принялась тяжело и громко дышать, вскинув голову, её зарёванные глаза выкатились из орбит.       — Скажи, что видишь вокруг, — повелел Вельскуд. — Ребёнок?       — Камни, — прохрипела Кали, оглядываясь. — Угли. То есть прах. Паутина. Вон там... грибы и плесень. А вот миска. И ты.       — Хорошо. Лучше?       Кали протёрла зардевшееся лицо. В карих глазах пламенела ярость, зубы обнажились в оскале. Её усыпанные прыщиками плечи дрожали.       — Уже никогда не будет лучше. Триана погибла. Сиан, Анжелика. Итан. Вы с Аргентой и Герантом повели их в бой против самого Красного дракона. Нам с тобой удалось выжить, когда всех остальных уже испепелили или разодрали на части. Ты упал в обморок по дороге из-за самоцветов. Хорошо хоть отдохнул?       — Шикарно. Только услуги «выключить проклятую боль» не хватало. А что с тем мальчишем-ассасином? Ты с ним вроде как...       — Никак! — вспыхнула Кали, сложив руки на груди и надув губы. — Пропал куда-то. Мне плевать.       — А те кошка и наёмница из Братства Стали?       — Не знаю. Не знаю! Я не обязана отвечать на твои глупые вопросы. Мы никогда не выберемся из этого подземелья, наши кости найдут в дурацких позах и украсят ими трон Вестинели. Вот тебе, мама! Гордись мной!       Её речь сливалась с его взыгравшимся пульсом. Вельскуд предупреждал каждого из оравы яснооких юнцов, чем закончится их игра в героев. Веки жгло солёным. Прекрати. Ты не был ни за кого из них в ответе. Конечно, если бы ты ещё давно перешагнул через свою гордость и поговорил с Герантом по душам, пожалуй, половины из произошедших катастроф можно было избежать, и Золотой дракон всё ещё был бы жив, как и безмозглые подростки, всем сердцем верившие в свою исключительность...       — Тихо! Я думаю, как нам быть.        Если б да кабы — прошлого не вернёшь. Вельскуд ожидал такого исхода, но запасной план не вполне его устраивал. Не устраивал образ Геранта перед внутренним взором, с этакими умоляющими глазами.        Уже не забыть его второй смерти. Смерти по вине Вельскуда, как и в прошлый раз. Мальчишка был пронзён насквозь когтями Красного короля. По-юношески злостно он боролся с неизбежным у Вельскуда на руках, а тот был взбешён и жалок и полон ненависти ко всей Вселенной — да пусть Альтера горит огнём! Но чёртов Герант не ненавидел его, не винил в том, что не смог его защитить. Вместо этого взял с Вельскуда обет. И вот, чем умереть в один день с Герантом, он здесь.       — Есть оружие, которое может тебе помочь, — продолжил он нехотя. — И помочь альтеровцам, которые сейчас в беде. Оно называется Камень Жизни.