Равновесие

Эрик

Когда капли дождя застучали по оконному стеклу, Кристина улыбнулась и посмотрела на Эрика так, будто свершилось нечто важное: — Я ведь говорила, что после такого жаркого дня, обязательно должен пойти дождь. — Нравится быть правой? — усмехнулся Эрик, оглаживая своими длинными, костлявыми пальцами нежное, округлое плечо жены. Кристина лежала рядом с ним, завёрнутая в кремовую ночную рубашку, точно в подарочную бумагу, которую нестерпимо хотелось разорвать. К сожалению, Кристина запретила рвать эту ночную рубашку: «Она мне нравится, Эрик, она удобная! Ну что ты смеёшься — пощади её». Да, рубашку можно было пощадить, раз Кристина так настаивала. Но вот саму Кристину… Эрик обвёл жадным взглядом её золотистые волосы, волнами раскинувшиеся по подушке, её нежное лицо с этими сладкими розовыми губами, прикосновения которых он хорошо знал… А какие у неё глаза — чистейшие горные озера, но на самом дне — предвкушение. За прошедшие десять лет Кристина по-настоящему расцвела. И она… любила его прикосновения. Вот и сейчас приподнялась на локте и сама потянулась к Эрику за поцелуем — дразнящим, обещающим. Ей давно не претило то, что его губы были тонкими и бескровными — их будто вовсе не существовало. Но не для Кристины. Минувшие годы подарили им множество разных поцелуев — от первых робких, лёгких, неловких до страстных, отчаянных, с кровью, с горьким и непроизнесённым: «Я хочу уйти». А ведь однажды Кристина и правда сказала это вслух… Да, три года назад в Париже, когда за окном тоже шёл дождь — но не такой, как нынешний, монотонный, не претендующий на внимание. Нет. Тогда Париж накрыло ливнем, и под его струями Эрик едва не задушил мерзавца, который посмел подойти к Кристине после представления… нет, не просто подойти — они подходили порой эти поклонники, от которых никуда нельзя было деться, Эрик не смирился, но заставил себя не ревновать… Но этот мерзавец переступил черту — он поцеловал ей руку. Поцеловал! А Кристина отдёрнула свою нежную изящную ладонь только через пару секунд. — Тебе это нравилось, да?! — кричал тогда Эрик, раздавленный гнусной правдой: конечно, она хотела нового поклонника — ослепительно красивого, неприлично молодого! У него-то были нормальные губы и нос, которым он мог вдохнуть запах её руки, не вызвав омерзения. О, почему она не позволила Эрику задушить наглеца. Проклятье! Теперь стояла перед ним в номере отеля и кричала: — Не смей повышать на меня голос! Хватит! Твоя ревность сводит меня с ума! Если бы я собиралась уйти от тебя, то сделала бы это давным-давно. — Ах, вот как! Эрик стал вам обузой, мадмуазель Кристина! — он кривлялся, он был в отчаянии. Она крикнула зло: — Перестань! Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты говоришь о себе так… Эрик подошёл ближе, навис над ней: — Ненавидишь, значит? Ты… маленькая лгунья! — Да как ты можешь! — Кристина ударила его кулаком в грудь. — После всего… О, вот сейчас я и правда хочу уйти! То были страшные, убийственные слова. Эрик отшатнулся… а она выждала вечность и затем… притянула его к себе, поцеловала — жадно, остервенело. И он ответил. Не мог не ответить. И они упали на пол, катались по ковру в номере отеля, точно животные… — Никогда не говори так больше, — выдохнул Эрик, когда оказался сверху, когда вошёл в неё, желая завоевать, подчинить, доказать что-то. Кристина впилась ногтями в его спину, и без того испещрённую бесчисленными отметинами, больше похожую на кору дерева, чем на что-то человеческое, сказала зло: — Если ты ещё раз попытаешься убить кого-то… кого-то невинного, я уйду без слов. И хотя Эрик буквально вдалбливал её в ковёр, хотя его руки оставляли на ней метки, он чувствовал себя проигравшим. А теперь она лежала перед ним — нежная и приглашающая, подставила шею так, чтобы Эрику было удобнее целовать её, лизать, слегка прикусывать. Кристина обожала подобные ласки, выгибалась на встречу, проводила руками по его плечам, призывая раздеться. Эрик кивнул, но сначала заставил её привстать и помог освободиться от тонкой ночной одежды. Демонстративно отложил в сторону столь дорогую ей ночную рубашку — Кристина усмехнулась в той язвительной манере, которую переняла у него, а затем вернула любезность: отточенными за годы движениями безупречных мягких рук раздела его. Теперь они оба стояли на коленях друг перед другом, и Кристина целовала его отвратительные шрамы на груди так, будто то были не рванные, бугристые отметины, а чистейшая белая кожа — как у неё самой. Каждый раз, когда она проделывала это с ним, когда её мягкие губы и ловкий язык скользили по его торсу вниз, приятно щекотали соски, не пропускали ни одного излома на коже… когда она целовала его так, точно Эрик был абсолютно нормальным мужчиной, а не тощим, лишённым мускулов уродом… да, каждый раз Эрика охватывало столь сильное возбуждение, что он боялся дойти до пика — вот так, просто от её губ, её языка, её страстного поклонения той мерзости, которая была у него вместо тела. — Не надо, — сухо сказал он, когда Кристина попробовала поцеловать его шрамы в первый раз. К тому времени они уже около полугода проводили ночи вместе, но Эрик всегда брал её одетым в ночную рубашку. Где-то в самых глубинах его тёмного разума блуждало желание почувствовать не только, как их тела соединяются предначертанным природой образом, но и коснуться своей грудью её груди — прижаться кожа к коже. Безумная фантазия. То, что Кристина отдавалась ему, уже было невозможным счастьем. Глупо мечтать о большей близости. Так говорил себе Эрик, наслаждаясь телом своего ангела — о, как прекрасна была Кристина, которую он с трудом убедил раздеться… Она стеснялась! Подумать только… Всё в Кристине было идеально — куда идеальнее, чем он мог представить. Небольшие мягкие груди с тёмными сосками-вишнями, которые Эрик мог ласкать своими пальцами, до того знавшими лишь смерть и музыку, но не женское тело. И аккуратный нежный живот — Эрик любил скользить языком по области возле пупка и ловить её смущённые вздохи. И ниже — между её ног, — где всегда было и горячо, и сладко… О, Кристина оказалась безупречным инструментом — такая отзывчивая, искренняя, не умеющая сдерживаться. Доводить её до безумия, до оглушительной разрядки стало одним из любимейших занятий Эрика. Он не уставал практиковаться — пальцы, язык… Он и сейчас хотел приступить к этому прекрасному уроку, но Кристина вдруг отказалась ложиться на кровать, хотя уже разделась. Она решительно скрестила руки на груди, встряхнула своими длинными волосами, переливавшимися в отблесках свечей и сказала: «Я хочу, чтобы ты тоже разделся, Эрик». Конечно, он не собирался этого делать. Достаточно было того, что она видела его мерзкое лицо — хотя в скромном сиянии свечей эффект, конечно, сглаживался… по крайней мере, Эрик на то искренне надеялся. Но Кристина настаивала. Увещевала. Клялась. И что-то было в её голосе, столь упоительное, столь располагающее… а ещё — обиженное. О, как смешно! Она обижалась на Эрика из-за того, что он не хотел предстать пред ней во всём своём уродстве. Сдался, только погасив все свечи, кроме одной — в дальнем углу спальни. И вот тогда, тогда Кристина окончательно сошла с ума и начала исследовать его тело наощупь — ладонями, губами… И, конечно, Эрик произнёс своё суровое «Не надо», а она сказала: — Но я хочу. Ему следовало оттолкнуть её. Накричать. Заявить, что она просто ненормальная, раз ей хочется такого… Но как Эрик мог спорить со своей Кристиной, которая касалась его, дарила ласки, шептала нежности, которых сама стыдилась — говорила тихо, так тихо. Но он услышал кое-что, прервав наконец бесполезное самобичевание (что толку возмущаться про себя — нужно либо решительно уходить прочь, либо сдаться) и отдавшись ощущениям. — Как же много боли… любимый. Кристина редко говорила ему о любви, а нежности обычно шептала только так — в минуты ласк, будто надеялась, что он не услышит. Эрик смутно понимал причину: думал, она боится показать ему, какую власть он над ней имеет. Глупая. Если бы Кристина когда-нибудь по-настоящему осознала то, насколько сильна его потребность в ней — её голосе, улыбке, нежности, в её теле и её прекрасной душе… О, если бы она поняла это по-настоящему, то всё же сбежала бы, потому что никто, наделённый хоть слабой тенью чувства самосохранения, не осмелится жить рядом с таким пламенем. «Надеюсь, ты никогда не поймёшь, милая», — думал Эрик сейчас, когда Кристина, расшалившись, повалила его на спину и уселась сверху с видом победительницы. Склонившись, накрыв его длинными золотыми волосами, пахнувшими розовым маслом, она целовала его щёки и лоб так, что он чувствовал себя принцем-красавцем, а не жалким уродом. Затем Кристина улыбнулась жадно, победно и сама насадилась на его член — она нашла эту позу в одной книге, купленной в стамбульской лавке во время недавнего путешествия. И когда в первый раз достигла удовольствия вот так — на нём, контролируя темп, глубину, властвуя, спросила с подозрением: — А ты знал, что я могу быть… сверху? Эрик хотел соврать, потому что в её вопросе звучало неприятное подозрение, но она уже слишком хорошо знала его. Протянула: — Знал, конечно, знал. И когда ты начнёшь доверять мне, Эрик? Но они не поссорились в тот раз, просто она уткнулась носом в его шею и замерла, точно пыталась сказать: «Я рядом. Так близко, как никто никогда не был. По своей воле. Много лет. Неужели это ничего не значит?». И вот теперь Кристина снова управляла их наслаждением, а он не чувствовал недовольства, потому что она смотрела на него — глаза в глаза. И видела его. И хотела его. И в этом не было ни лжи, ни жалости. А после, когда она калачиком свернулась рядом, вжалась в него так, будто хотела врасти в его плоть ещё одним ребром — это было бы нетрудно, они под кожей ощущались так явно, странно, что не гремели при ходьбе, — Эрик с удовольствием услышал её тихое: — Знаешь… я, кажется, поняла, что должно быть дальше. Эрик знал, о чём она: Кристина впервые писала собственную музыку. Она и раньше пыталась — но то были слабые судороги, а не мелодии. Эрик слушал их, лишь потому что это были творения Кристины. В его выразительном молчании она легко читала ответ. Порой обижалась, конечно, — особенно если он не в силах был заглушить недовольное: — Ну, как можно не слышать, что это абсолютная дисгармония. Что с тобой, Кристина?! Но за такие критические замечания он никогда не просил прощения. Сказал ей однажды в пылу ссоры: — Если ты хотела, чтобы твои грубые поделки вызывали овации у мужа, надо было выходить за виконта. Эрик совершил ошибку, конечно. Сам ведь запретил упоминать мальчишку и сам же нарушил уговор. Кристина взбесилась страшно — кинула в него нотами, а потом ещё — чашкой, попавшей ей под руку. Эрик увернулся — это было совсем несложно, — чашка стукнулась о стену и разлетелась на куски. Кристина сразу пришла в себя, поражённая этим порывом. Опустилась на пол, собирая осколки фарфора: — Да, что это со мной… Я ведь не такая. Эрик упал на колени рядом, обнял её, отнимая осколки — порежется ведь. И никто из них не сказал вслух очевидного: безумием тоже можно заразиться. Но сейчас… сейчас было совсем другое дело: Кристина нашла свою музыку, первые ноты, которые она соткала вместе со страстью, достойной его жены, заинтересовали Эрика, увлекли. И он со сдержанной гордостью поцеловал Кристину в лоб, чтобы словами похвалы не спугнуть снизошедшее на неё вдохновение. Новым озарением жены, от которого её прекрасные лазурные глаза зажглись манящим огнём, Эрик тоже гордился. Он бросил: — Тогда почему ты всё ещё в постели? Иди к роялю. Кристина ткнула его пальцем в бок. Она уже присела на кровати, вновь давая Эрику насладиться своей прекрасной наготой. Спросила лукаво: — Что, прям так и идти? Голой? — Больше серьёзности, мадам, — заявил он с нарочитой торжественностью, а затем сказал уже куда более спокойным, домашним тоном. — Надень мой халат, он тёплый. А то замёрзнешь. Кристина послушалась — надела исподнее, а сверху накинула его тяжёлый халат, демонстративно вдохнула запах с рукава. Уголки рта Эрика невольно приподнялись в улыбке. И потом он долго ещё смотрел в потолок, вслушиваясь в приглушённые вздохи рояля — мелодия, которую писала Кристина, была прекрасной, завораживающей и… от неё отчаянно хотелось плакать.

Кристина

Эрик не любил, когда она так делала. Но мало ли что он не любил… Деревенская ярмарка, открывшаяся недалеко от их дома, манила Кристину. Но не потому что она хотела что-то купить — вещей, самых разных, у неё хватало, да и в целом к материальному она всегда была равнодушна. О, нет… ярмарка давала возможность спеть, как в детстве — для простых людей. Для тех, кто ждал этого, потому что местные жители знали: в аккуратный трёхэтажный дом с красной крышей время от времени приезжает загадочная пара — мужчина, лицо которого невозможно запомнить, и женщина, чей голос нельзя забыть… — Кристина, ты опять? Не понимаю, зачем тебе петь здесь, — Эрик явно скривился под маской, оглядывая площадку, которая служила тут сценой. Просто клочок земли под деревом, украшенным лентами. Конечно, Кристина тоже видела, что это место безмерно далеко от идеала. За десять лет их союза она пела на лучших сценах мира — иногда они с Эриком устраивали пикантные мистификации: он «похищал» её сразу после представления или же она буквально «растворялась» во внезапно — да совершенно внезапно! — окутавшей зал темноте. Кристина многое знала теперь и о величии своего дарования, и о подлинном музыкальном экстазе, и о вещах более приземлённых — вроде того, как провернуть фокус с исчезновением или как изменить внешность до неузнаваемости. Она училась у Эрика всему. Она этого и хотела, когда осталась с ним… В той комнате, где они выхаживали Рауля и Перса, царил полумрак. Эрик, конечно, был в маске, но Кристину это мало успокаивало. Она ведь знала, что находится под маской… и хуже, много хуже — она знала теперь, на что способен этот человек. И… как сильно он в ней нуждается. Впрочем, нет, всё это было не самым ужасным, не самым губительным и разъедающим душу. Кое-что другое по-настоящему сводило Кристину с ума. Она хотела остаться с Эриком. Вот в чём была правда. Хотела выбрать своего Ангела, своего Призрака, ещё когда просила Рауля увезти себя, увезти силой, потому что иначе… иначе бы она не уехала. Не покинула того, кто по-настоящему открыл ей величественный и прекрасный мир музыки. Не тот, что она знала в детстве — безопасный, полный волшебства и неги, а мучительный, выворачивающий наизнанку, забирающий сердце. О, как Кристина стремилась туда — в бездну, за своим учителем. За тем, кого не желала как мужчину, но без кого уже не могла представить свою жизнь. И то, что Эрик способен был сотворить, если бы она дала ему волю, если бы осталась с ним… пугало и завораживало одновременно. И Кристина умоляла Рауля о спасении, на самом деле не желая быть спасённой. Или… «Нет, я хотела. Честно хотела уехать. И… остаться тоже хотела». Рауль был правильным выбором. Благоразумным. Рауль не затянул бы её в бездну. И Кристина повторяла это снова и снова. Говорила себе: «Рауль — друг детства. Рауль добрый. Он никогда не сделает ничего против моей воли. И он… он красивый! Его хочется целовать. Я бы… могла родить ему ребёнка когда-нибудь». Но она понимала также, с пугающей беспощадностью, что если останется с Раулем, то невыразимо прекрасный, безбрежный мир истинной музыки, ключами к которому владел Эрик, закроется для неё навсегда. И как выдержать эту разлуку? Как жить без голоса Ангела, способного подарить удовольствие, столь сильное, столь яркое и совершенное? Да, так она рассуждала перед выходом на сцену, так мучилась, так страдала… но потом Эрик похитил её. Эрик угрожал Раулю и половине Парижа. Эрик принуждал её остаться с ним против воли. Это было гораздо хуже тех двух недель, которые он удерживал её рядом с собой… И тот страх, который Кристина познала тогда, не шёл ни в какое сравнение с узнанным сейчас. Кристина тяжело вздохнула, закрыла лицо ладонями. Невыносимо было ощущать собственную беспомощность, понимать, что она дала обещание Эрику — вырванное бесчестно, зло, насильно. Но хуже всего была истина, скрытая в её сердце: «Я бы осталась, Эрик. Я бы осталась с вами. А если бы Рауль увёз меня силой, я бы вырвалась и убежала к вам. Но теперь… как я могу остаться теперь?!» Эрик обернулся в её сторону, сказал презрительно: — Не бойтесь, дорогая, ваш бывший жених очень живуч. Непременно поправится. И вы сможете с ним попрощаться. Кристина отняла руки от лица, смерила его холодным взглядом: — У вас совсем нет сердца. Он не отрицал. А потом… потом, дни спустя, Эрик отпустил их. Хватило её целомудренного поцелуя. Хватило её слёз — искренних, чистых, потому что она и правда жалела его тогда, и больше не думала, что у него не было сердца. Может, главная трагедия Эрика как раз заключалась в том, что сердце в его груди билось — живое, горячее, но способное любить только жадно, а ненавидеть — лишь отчаянно. И его слёзы, его благородство разбили Кристину на части. Она шла к Раулю, который ждал её у выхода из подземелья, но она больше ни в чём не была уверена. С каждым шагом мысли всё больше спутывались в голове, сливались в хаос: «Рауль — добрый, честный, идеальный. Рауль — свет, тепло, дом. Эрик — страсть, безумие, горе. Эрик — сломанный, сложный, злой. Рауль. Эрик. Рауль. Эрик. Эрик…». Нет. Она не могла оставить Эрика — даже после всего не могла. Не из-за того, что любила или желала… Нет, то было чувство куда более мощное и подавляющее. Зов судьбы. Веление высших сил. Или… просто жгучая потребность в том, кто любит музыку так же, как она. На такую любовь когда-то был способен её отец, но — бедный, несчастный, милый папа — он давно мёртв. А Эрик… Эрик! Дальше всё обратилось туманом, нервной дрожью, попытками придать голосу твёрдость, потому что никто не хотел её слушать. Они оба — она оценила бы иронию, если бы сердце не вырывалось из груди, а ладони не потели так смущающе сильно — не верили ей. Оба думали, что она повредилась рассудком. Рауль убеждал уйти с ним… А когда Кристина, вечность спустя, всё же вернулась к Эрику, тот смотрел на неё так, точно это она была опасной сумасшедшей, а вовсе не он. Хотя… может быть, и Рауль, и Эрик были правы тогда. Но кто дал им право решать её судьбу? Кристина пела чисто, звонко — исполняла простую пастушью песню в подходящей для этого манере. Эрик демонстративно не смотрел на неё. Он терпеть не мог, когда она тратила своё дарование на такие глупости. Когда-то это возмущало Кристину до дрожи, но тогда — в те первые годы их брака — она ещё не смела спорить с ним. А позже… позже не просто научилась дерзить, бороться за себя, защищаться (но далеко не всегда это удавалось — определённо ей ещё учиться и учиться), но что гораздо важнее — поняла кое-что про своего мужа. О да, Эрик терпеть не мог людные сборища. И он определённо считал глупыми и банальными песни, которые она по велению сердца исполняла для бедняков… Но она видела — не один раз — как он подавал милостыню маленьким оборванным детям, не просто кидал в них мелкой монетой по привычке богачей, а наклонялся и, стараясь не испугать маской, осторожно вкладывал деньги в хрупкие ладошки. Однажды маленькая светловолосая девочка в знак благодарности поцеловала его затянутую в перчатку руку, и Эрик торопливо отдёрнул её, но затем бережно, осторожно коснулся головы малышки, точно хотел сказать: «Никогда так не унижайся». Кристина пыталась похвалить его за доброту, но он всякий раз отпускал какие-то глупые шутки. Он стеснялся до безумия всего хорошего в себе, потому что считал это слабостью. Так его научили. Кристина перешла к следующей песне — как раз для детей, чтобы они повеселились, потанцевали. Она любила петь для них, особенно для тех, кто помладше — малыши такие искренние, добрые, тянули к ней свои пухлые ручки, улыбались, пытались подпевать. Порой Кристина, в перерыве между песнями, брала на руки какого-нибудь особо милого мальчугана или очаровательную девчушку. Она кружилась с ними, дарила им улыбки, называла ласковыми именами. И знала: Эрик никогда не смотрит на неё в такие моменты. Ведь он тоже помнит. Шёл четвёртый год их брака, когда Кристина обнаружила, что носит под сердцем ребёнка. Ей стало плохо после выступления в Милане — Эрик на руках занёс в гримёрку, срочно послал за лекарем, всех страшно испугал своей бурной, чрезмерно активной деятельностью. Кристина так и не узнала, что он там себе надумал: отравление? Нервное истощение? Смертельная болезнь? Но то, что сказал врач, заставило Эрика вздрогнуть, отвернуться к стене и согнуться так, точно тяжесть новости была абсолютно невыносима. И потом, когда он выгнал врача, еле сдерживая вырывающийся наружу, просачивающийся через маску гнев, то подскочил к Кристине и прохрипел: — Ребёнок?! А я ведь говорил, говорил… Да, он и правда предупреждал, что ей стоит пить какие-то травы — Кристина не запомнила названия — мол, предотвращают зачатие. Но ещё Эрик был уверен: природа не позволит такому, как он, размножаться, его семя — пустое. Что касается Кристины, то она не хотела травить себя какими-то сомнительными травами. И вообще… Разве ребёнок — это так плохо? — Я буду любить его, — сказала она тихо, приложив руку к ещё плоскому животу. Но Эрик, всё ещё остававшийся в маске, лишь глухо зарычал, отскочил от неё, будто она была прокажённой. — Может быть. Хотя… младенец с моим лицом… даже такой ангел, как ты, моя Кристина, не выдержит. Она рассердилась — он не смел решать за неё, как она будет относиться к их ребёнку. Это было слишком. К тому же… малыш ведь мог родиться обычным — как она. — Не говори так, Эрик. Он издал горький смешок. А Кристина невольно подумала: если бы она ушла с Раулем, если бы вышла за него замуж и понесла, то он бы, услышав эту новость, сходил с ума от радости, обнимал бы её, целовал, кружил на месте… Но Эрик… Эрик был поглощён страхом и самобичеванием. — Ты не понимаешь! — воскликнул он зло, отчаянно. Затем, видимо, заметив выражение её лица, немного смягчился. — Даже если ты будешь любить этого ребёнка, он всё равно возненавидит нас с тобой за то, что мы дали ему такую жизнь, такое лицо… А меня… меня он будет особенно презирать. Эрик кидал в Кристину словами, точно камнями — безжалостно, метко. Ходил перед ней туда-сюда, мерил шагами небольшую комнату, а затем сказал резко: — Пойду… я пойду пока, — и уже на самом выходе, обернувшись к ней, бросил безжалостное, незабываемое. — Может, он ещё не родится. Жёлтые глаза блеснули в прорезях маски — он исчез за дверью, то ли не понимая, что именно сейчас сказал, то ли… …следующие два месяца стали самыми странными за время их брака. Самыми холодными. Эрик заботился о Кристине, как прежде, даже усерднее — следил, чтобы она не замерзала, ела фрукты, не переутомлялась, но он почти не прикасался к ней, не пытался сам заговорить, а на её вопросы отвечал кратко, сухо, точно справочник читал. Он отгораживался от неё всё больше — день за днём, а на её живот смотрел как на что-то мерзкое, что-то страшное, сулящее ужас и смерть. Кристина ещё никогда не чувствовала себя такой одинокой рядом с ним… Но она молилась. Много молилась. И пыталась разговаривать с ребёнком, который ещё никак не дал знать о себе. Кристина верила в лучшее, ждала, мечтала, надеялась, что Эрик поймёт позже, раскается, полюбит их малыша. — Ты появишься на свет и порадуешь меня, — шептала она. — Ты станешь моим светом, моим новым ангелом… Кажется, однажды Эрик её услышал. Не подал вида сразу, но после ужина схватил за руку, вцепился, как никогда раньше — больно, до синяков: — Ты всегда будешь моей, маленькая Кристина. И никто, слышишь, никто не встанет между нами… Ты должна любить только Эрика, ведь ты осталась! Холодный ужас сковал Кристину тогда: «Что если он не сможет принять ребёнка? Если малыш родится здоровым, а Эрик из-за ревности навредит ему?». И она металась по своей комнате, готовая сбежать от мужа, почти ненавидящая его… Кто знал, что через неделю Кристина проснётся ночью от резкой боли, от ощущения, что между ног разливается горячее, гибельное, отнимающее надежду… Она взвыла, забыв о том, что Эрик рядом. Потом сжала губы — не хотелось его помощи, его рук на себе, его фальшивой жалости. Он ведь желал смерти этому ребёнку — их ребёнку! — и вот дитя умирает. Эрик должен радоваться! Но почему-то, когда он посылал за лекарем судорожным, сорванным голосом, когда баюкал Кристину в своих объятиях, мыл её, поил, когда сидел у её кровати и держал за руку… в его глазах не было торжества или облегчения. Только боль. Они никогда не обсуждали те дни, что потянулись после выкидыша — серые, безысходные. Эрик всегда находился рядом с ней, часто обнимал, но не целовал — точно думал, что не имеет права прикасаться к ней как муж, только как друг, брат, отец. Он был её всем — Эрик. И это пугало и зачаровывало одновременно. Долгие, долгие дни Кристине казалось, что она никогда не простит его. Она даже думала порой: «А что, если это он убил нашего ребёнка? Может, подсыпал яд в еду?». Но потом она простилась со своей жуткой теорией — яд мог навредить и ей, а Эрик не собирался её терять. Она принадлежала ему. И потом, много позже, Кристина вдруг наткнулась на мысль: «Если Эрик так фанатично привязан ко мне, то, что стало бы с ребёнком — с тем, кто создан им?». Нет, слишком страшно. Она не хотела представлять… но когда врач подтвердил, что Кристина восстановилась полностью, она, прижавшись к Эрику, ловя губами его губы, прошептала: — Я приняла травы. Я всегда буду их принимать. И наконец услышала вздох облегчения. Годы почти стёрли боль… Сейчас Кристине казалось: иначе быть не могло. Всегда существовали только Эрик, она и музыка. Но в другой жизни — в той, о которой она старалась не думать, с тем, о ком она давно забыла, всё могло бы быть… Могло бы. Кристина поклонилась благодарным слушателям — собравшиеся проводили её аплодисментами, подарили несколько букетов из полевых цветов. Это милое сельское обожание до сих пор было ей дороже всего. Ярмарка закрывалась, торговцы зазывали покупателей забрать у них последний товар — дёшево! Очень дёшево! — и тут раздалась лёгкая мелодия. После Кристины выступить решил молодой музыкант из деревни со старой скрипкой наперевес. Услышав первые ноты, Кристина не сдержалась — скривилась от отвращения. Как же этот белокурый мальчик фальшивил! Просто ужасно… Она поймала на себе взгляд Эрика — конечно, его тоже терзала эта вопиющая бездарность. «Я стала злой», — подумала Кристина. Она знала, что ответил бы Эрик: «Твой вкус улучшился». Да уж, с какой стороны посмотреть… Кристина подошла к мужу, завёрнутому в чёрный плащ, — ему определённо ничего не нравилось здесь, он мечтал уйти. Кристина не возражала — она удовлетворила свой утренний порыв, порадовала этих людей, вышла из тени… чего ещё желать? Вдруг рядом с ней очутился высокий молодой юноша с зачёсанными назад чёрными волосами, с выразительными зелёными глазами. Он улыбнулся: — Мадмуазель, может быть… потанцуете со мной? Если, конечно, — он кинул взгляд на Эрика. — Ваш батюшка разрешит? Холодок прошёлся по позвоночнику Кристины. Ох, милый, милый мальчик… хуже ты ничего не мог сказать. — Это мой муж. Не отец. И я определённо не собираюсь танцевать. Не обижайтесь. Когда юноша, пробормотав что-то невразумительное, отошёл, Эрик процедил: — «Не обижайтесь»? Так боишься задеть чувства какого-то прохвоста? — А ты опасаешься конкуренции — думаешь, меня пленит деревенский мальчишка? Повернулась к нему, вглядываясь в золотые глаза. Кристина давно усвоила: никогда нельзя оправдываться. Только нападать. Эрик ответил холодно, пытаясь задеть: — Кто тебя знает. Ох, как она ненавидела его порой! Сомневаться в ней! После всего, что она отдала ему… После стольких лет! Кристина схватила его руку, скрытую чёрной перчаткой, поцеловала кончики пальцев: — Ты меня знаешь, Эрик. Знаешь. Он почувствовал, что она злится. Притянул к себе, явно сожалея, что не может прямо здесь впиться в её губы требовательным, жадным поцелуем. Так они и стояли, обнявшись, на краю деревенского праздника. «Главное — не выходить из тени», — подумала Кристина. И, много позже, лёжа в их кровати, она вспоминала свой порыв, ответ Эрика… Сейчас её муж заперся в библиотеке с книгой — хотел отдохнуть от шумного дня, который вынес из-за неё. Кристина не настаивала, чтобы он скорее шёл спать, но без него в постели было одиноко. Ей не хотелось сейчас чего-то страстного, супружеского, просто — полежать рядом, почувствовать его всегда холодную руку на своей талии. Не согревающе, но надёжно. Понятно. Привычно. «И как он может думать, что я способна уйти с кем-то, с глупым мальчишкой? Будто не видит, как прочны мы связаны, как продолжаем и дополняем друг друга…» Вздохнула. Перевернулась на бок, затем — на спину. И опять — на бок. Всё вспоминала, вспоминала… Целоваться с Эриком она начала месяца четыре назад. Всегда — после музыкальных вечеров, когда он не учительствовал (как днём), а просто делился с ней своим талантом — щедро, не стесняясь. То своим прекрасным голосом, то музыкой, рождавшейся на кончиках его длинных пальцев, он уводил Кристину в чудесный мир, в котором заключалось всё счастье на свете… И, может, из-за благодарности — да наверняка именно из-за неё — Кристина и поцеловала его в самый первый раз. В лоб. Эрик удивился, но ничего не сказал. Но вскоре Кристина поцеловала его в щёку… а потом — ещё через пару вечеров — в губы, в то место, которое носило это название. Эрик ответил почти смущённо, робко — его поцелуи походили на нежное дуновение ветерка. А Кристина… Кристине снились странные вещи: будто Эрик углублял поцелуй, будто прижимал её крепче, будто чувствовал то же, что и она... И жар растекался внизу живота Кристины, а между ног становилось влажно. И Кристина молилась по утрам, пытаясь изгнать порочные ночные видения. А потом… потом весь день она вглядывалась в своего мужа, но не замечала ничего особенного. Его будто вовсе не волновали их поцелуи, нежность Кристины. «Эрик… Эрик…», — шептала она, умирая от постыдного желания, которое тлело, разрасталось, обращалось пламенем. Однажды вечером она наконец поняла, почему он оставался равнодушен. О, как же очевидно! Конечно, Эрик не хотел от неё ничего плотского. Она была просто музой. Может быть, ещё инструментом, который ему так нравилось настраивать, испытывать. Но, разумеется, он никогда не желал от неё чего-то физического. Возможно, с поцелуями она уже переступила грань, а он просто терпит, поражаясь её развращённости… «Но мы ведь муж и жена», — в отчаянии подумала Кристина, надеясь, что Эрик не успел возненавидеть её. И весь следующий вечер, а за ним ещё и ещё один, Кристина была грустна. Что ей делать со своими мыслями об Эрике, как потушить тот жар, который вызывали в ней случайные прикосновения к нему? Она не понимала. Эрик всегда был её учителем. Всегда давал ответы. Но теперь… — Что-то случилось, Кристина? — спросил Эрик, вглядываясь в её лицо. Без маски он легко выдавал свою обеспокоенность. — Я…я… — пробормотала она, чувствуя себя полнейшей идиоткой. — Не знаю, Эрик. Я просто… «Безумие! Как она может сказать такое вслух? Что она вообще собиралась произнести? Я хочу ваших поцелуев? Мне снятся странные сны? Нет-нет, в таком она точно никогда ему не сознается». — Почему ты так волнуешься, Кристина? Разве Эрик чем-то обидел тебя? — продолжал он, нахмурившись. — Да, — выдохнула она, но тут же поспешила исправиться. — Точнее — нет. Просто… Прикусила губу, чтобы ничего не сказать, но затем, под внимательным взглядом Эрика, призналась, выпалила: — Просто… я хочу... хочу, чтобы наши поцелуи были... другими. И застыла — поражённая собственной смелостью. Эрик, кажется, тоже был удивлён. Попросил её повторить — как стыдно! И услышав вновь, произнёс изумлённо, нежно: — И ты думала… — Что ты не захочешь… Ты ведь не хотел всё это время. В его ответном смехе горечь и непонимание соединились в столь жутком дуэте, что Кристине стало не по себе. Но наконец Эрик отсмеялся, встал из-за рояля, оказался совсем близко к ней, навис сверху... приподнял голову Кристины за подбородок, выдохнул ей в губы: — О, малышка Кристина, я всегда хотел. И поцеловал так, что у Кристины, кажется, перестало биться сердце… И потом, потом поцелуи стали всё более страстными, глубокими, откровенными, а Эрик потянул её в спальню — уверенный и взволнованный одновременно. Кристина почувствовала тогда: он хотел показать ей, что всё это ему не в новинку (Объяснил потом: «Продажные женщины — несколько раз в жизни. Хотелось знать, как бывает… но вышла лишь грязь»), хотел быть сильным и искушённым для неё. Но когда Кристина впервые разделась перед ним, всё его самообладание, все ужимки разлетелись вдребезги. — Ты… точно… Ты… Он запинался, он был ужасно смущён и всё это так шло ему, что Кристине, — которая до нынешнего момента боялась того, что сама приблизила, хотела отступить, — немедленно захотелось дать ему всё, что природа предназначила для мужчины. Или… в их случае — музыка. Когда Эрик стал ласкать её тело, проходить языком по соскам, спускаться ниже… Когда он нашёл её стыдную влажность, и вместо отвращения припал к ней, как к единственному источнику жизни на земле, Кристине показалось, что мир взорвался музыкой — дикой, неистовой, первобытной. Эрик ласкал её — как она осознала позже — неумело, наугад, ведь то был первый раз, когда он пытался доставить женщине удовольствие. И Кристине льстило, что это она, она… О его внешности она не думала — давно привыкла, но вот то, кем он был — её ангел, гений музыки… И теперь он изучал её тело, точно инструмент, извлекал из неё звуки, опасался фальши, искал совершенство. Кристина, забыв о девичьей скромности, стонала в голос, когда его язык скользил в ней, мучил, дарил наслаждение, касался того заветного бугорка, который Кристина и сама порой трогала, но, конечно, не так… Не так откровенно. Не так жадно. И вообще она не думала даже, что можно языком!.. И потом наслаждение прошлось по её телу волнами, взорвалось феерией, громовым финальным аккордом. А Эрик спросил тихо: — Кристина… ты… тебе хорошо? Столько нежности было в его вопросе, что Кристина смогла лишь кивнуть — иначе расплакалась бы, уничтожила момент, — а затем притянула его лицо к себе, целовала, пробуя своё возбуждение на вкус — солоновато, странно. И дальше… он, кажется, задал ещё вопрос, а Кристина снова кивнула, потому что плохо расслышала, не отошла, не осознала… Эрик оказался сверху, вошёл в неё резко, но тут же замедлился, стал целовать её губы, щёки. Боли Кристина почти не чувствовала, только смутное торжество. Прижала его холодную руку к своей груди, прошептала: — Эрик, Эрик… Он принадлежал ей — она чувствовала это. И осознание власти над ним опьяняло. Кристина снова легла на спину, затем резко встала, осознав, что всё равно не сможет уснуть. Ей хотелось к Эрику… Завернувшись в свой алый халат — пожалуй, слишком тонкий, — она направилась к библиотеке. Из-под двери сочился свет. Эрик здесь. Эрик читает. «Я отвлеку его лишь ненадолго», — пообещала себе Кристина, а затем скользнула в библиотеку. Эрик читал сложный трактат по музыке, который Кристине ещё предстояло осилить в следующем месяце. Заметив её, поинтересовался: — Почему не спишь? — Без тебя неуютно. Бесцеремонно забралась ему на колени, заставила отложить книгу и стала целовать в висок, в щёку — снова и снова. Эрик улыбался этим ласкам, подставлялся под её губы, но не спешил схватить её на руки и унести на кровать. Тоже устал. — Знаешь, только тебе может быть уютно в компании ожившего трупа, — заметил он со всегдашней язвительностью. Кристина показала ему язык: — Ты живой человек, а вовсе не труп. Не нужно этого пафоса. Он покачал головой: — Ты становишься такой дерзкой. Но Кристина знала, что на самом деле занимало мысли мужа, почему он вообще заговорил о смерти. Смерть для него была привычна, а вот старость, о которой напомнил мальчишка на ярмарке, нова и отвратительна. Кристина сказала с нежностью: — Ты ведь знаешь, Эрик, что меня не пугает наша разница в возрасте, не пугает, что ты… Он сразу же застыл, кинул холодно: — Скоро превращусь в развалину? — Нескоро! — возразила она. — Тебе только так кажется, — ответил он нарочито отстранённо. — Скоро я начну дряхлеть, рассыпаться и обвалюсь пылью к твоим ногам. Паясничал, преувеличивал как всегда, когда пытался скрыть страх. Но сейчас Кристине не хотелось устраивать пикировку, соревноваться в остроумии. Она прижалась к Эрику крепче и он, всё-таки поняв, что ей нужно, одной рукой обнял жестко, властно, другой погладил по голове. Они больше не говорили, погружённые в это объятие, понимающие, что слова бесполезны перед всесильным временем. «Я разучилась жить без тебя, Эрик, без нашей музыки всё бессмысленно», — могла бы сказать Кристина. Но… Зачем говорить банальности? «Я не смогу оставить тебя одну, я должен буду позаботиться о тебе напоследок», — трепетало на его бескровных губах. Но… Не стоит обнадёживать её раньше времени.