Надежда на полет

Она поняла: нужно быть жесткой, подобно камню. Во время очередного сражения с пораженными акумой, друзьями, эмоциями. Иначе Бражник захватит разум, а после — талисманы. Нельзя полагаться на неуклюжую скромницу Маринетт. Необходим кто-то с холодным мышлением, независимый и самоотверженный. Идеал героизма. Маринетт перевела взгляд с блокнота на мост. В утреннем жемчужном тумане бабочкой-лимонницей двигалась чья-то макушка. Она узнает ее везде. С легкостью представить человека с журналов. Адриан шел с идеально выпрямленной спиной в выглаженной рубашке поверх футболки. Будто доску проглотил. Маринетт выдохнула на пальцы не от волнения, а от холода. Раньше одно лишь упоминание, и сердце билось бесконтрольно. Теперь... Она отвернулась. На бумаге — строгая фигура человека с головой-трапецией и носом-черточкой. Девушка одета в платье с многослойными юбками. Выделялся черный корсет, на котором — божьи коровки со стеклянными крылышками. Маринетт поудобнее оперлась спиной о фонарный столб. Брюки в пыли, туфли сняты. Если бы она отдыхала под деревом в Булонском лесу, то на нее наверняка уже бы залезли муравьи. Маринетт потерла друг о друга пальцы ног. Поднималось солнце. Оно окрашивало мансарды, флюгеры и антенны в бледно-рыжий отблеск. Голуби стучались в слуховые окна, ненужными воспоминаниями взлетая к румяному небу. Дымчатые перья-облака имели перламутровую кайму. Напоминали ребра. Постепенно на дорогах появлялось все больше и больше машин. Когда Маринетт только вышла из дома едва ли можно было услышать дамский цокот каблуков по брусчатке, а сейчас Париж наполнялся людьми: торопящимися, сонными, помятыми. Отовсюду телефонные разговоры, рычание моторов, гудки автобусов, стук трамвайных колес. К Сене никто не подходил. Ей давали любоваться золотой рябью на печально-тихой реке. Она не была здесь вчера — ветер был настолько сильный, что поднималась пыль. Она хрустела на зубах, забивалась в складки пиджака. Сегодня синоптики обещали морозную ясность. Маринетт задумывалась о том, стоит ли надевать плащ, но не стала — в комнате родителей послышалась подозрительная возня, а потому уходить пришлось быстро. Перед этим Маринетт механически проверила на готовность тесто в холодильнике. — Маринетт? Она ахнула, обернулась. Под подбородком Луки щелкнули крепители. Он снял шлем, прислонил к столбу велосипед. — О, п-привет! Уже и забыла какой Лука высокий. — Как давно ты здесь, Маринетт? У тебя губы посинели. Лука сел рядом, накинул на ее плечи шарф. — Правда? О, да не так давно. Я встречала рассвет. Так приятно видеть, как тьма отступают с появлением зари. Лука расстегнул кофту и отдал Маринетт, явственно смущаясь. Он положил руки на колени. Маринетт приметила кожаные браслеты на бледной коже, блеск черного лака и выступающие вены. — Я, если честно, вижу тебя здесь уже четвертый день. С субботы. Не решался подходить, возможно, тебе нужен отдых и умиротворение. — Так почему подошел? — Маринетт положила кофту на бедра, спрятала под ней замершие ладони. Лука смотрел на нее долго и тепло, проникновенно, но не пробираясь в душу. Зрачок растекся по голубой радужке. — Не знаю... посчитал, что сейчас подходящее время. Маринетт слабо улыбнулась кончиком губы. Над Сеной с щебетанием пролетели скворцы. Перед ней лежал блокнот с рисунком девушки. Маринетт провела по ней пальцем, стирая границы лица. Угольный карандаш легко поддался: вместо чистых линий — туманное марево. На уголке страницы резким подчерком написано: «Леди Баг». — Твоя мелодия изменилась, — тихо сказал Лука. — Стала более размеренной, как кажется. — Серьезно? Хотя... я сама это осознаю. Маринетт обессилено опустила голову на чужое плечо. — Если хочешь что-нибудь рассказать, я всегда здесь, Маринетт. Лука взял блокнот, который сползал с бедер. Прижал к груди, словно держал что-то ценное или хрупкое, похожее на котенка. Маринетт с отстранением подумала, что если бы на его месте сидела Аля или кто-то другой, она бы отобрала блокнот. — Везде проблемы, Лука. И я ничего не могу с этим сделать. Отстраняюсь от подруг, родителей, врагов, знакомых просто потому что начала ставить почему-то их ниже, чем... дела. Я много работаю, нужно думать над оформлением следующего выступления «Кошечек», проектами, дизайном, — Маринетт вонзила ногти правой руки в левую. — Мне посоветовали отвести время на любимое дело, побыть с собой. — Получается? — Можешь сам посмотреть в блокноте. Я ставлю даты сбоку каждого дизайна. Предпоследний дизайн подписала полтора месяца назад. И только сегодня появилось что-то новое. Понимаешь, раньше я накидывала на листы десятки набросков, чтобы добиться лучшего. От идеи до реализации. Вдохновение всегда было со мной. А сейчас я просто рисовала. Даже не придумывала. У меня и мысли не было. Я просто взяла и нарисовала. В разуме только расчет и желание бросить, а не порыв творчества. Понимаешь? Все так... вязко и черство в последнее время. Надломились брови. Маринетт прикусила губу, чтобы не вырвался всхлип. — Ты хорошо спишь? — Сегодня — нет. Не получилось заснуть. На губе появилась багровая, как рябина, капля. Слезы потекли по раскрасневшимся щекам. Лука обхватил ее лицо и через мгновение прижался лбом ко лбу. Его выдох пухом щекотал подбородок. Он наверняка увидел комочки туши на ресницах. — Хочется соответствовать ожиданиям, Маринетт. Но жизнь нам не для того дана. Это приятно — получать похвалу и одобрение, и от них нет толка, если ты не чувствуешь гордости здесь, — он положил ладонь на ее грудь. — Отдохни. Маринетт слушала его молча, не всхлипывая и не рыдая — способность в следствие ночей рядом со спящей Тикки. Слезы текли рядом с крыльями носа, капая потом на кофту. Лука прижал ее к груди, одежде, пахнущую лотосом и морской солью. Она ощущала гибкие мышцы, тихую любовь, терпеливость. Руки Луки могли погнуть при желании сталь, но сейчас они гладили ее, отчаянную, испытывающую мучительный страх и стыд. Она знала эти чувства. Бездонная кромешная чернота, желающая захватить все — от радости до горечи, чтобы остался только гнев. Сокрушительная ярость, которая позволит свергнуть ненужное. Жгло под веками, нарастал грохот в ушах. Париж не нуждается в очередной бессчастнеце, запутавшейся любви. Парижу нужна Леди Баг, безукоризненная, идеальная, которую не отвлекают земные проблемы. Из-за учащенного дыхания в горле начало першить. Маринетт отпрянула. Заозиралась в поисках акумы, вмиг побелев. Но бабочки с мерцающими прожилками не было. Нарастала боль в легких, хотя она никуда не бежала. Лука сжал руки. — Эмоции бушуют в тебе, Маринетт... — Верно! Именно поэтому я должна их контролировать! Стать больше, чем человек, не думать о колледже и... не быть... Маринетт дрожала. От холода, усталости, утерянной безопасности. Сережка Луки засверкала в солнечных лучах. — Ты изведена, Маринетт, — он нежно прижался губами к ее щеке, твердо взяв за руку. — Пойдем, я провожу тебя до дома. — Нельзя, Лука. У меня колледж, Аля будет спрашивать, родители, возможно, не согласятся!.. — Я со всем разберусь, все объясню. У тебя поднята температура. — Но... — Маринетт прищурилась, вздрогнув. — Ты же ехал на работу? — Сейчас работа не так важна, как ты. Маринетт не смогла удержаться на ногах. Упала без слез и эмоций. — Не могу. Даже если я буду терпеть боль в сломанных крыльях, я не смогу далеко улететь. Как бы я ни старалась. В носу защипало от запаха пыли и сырости от кроссовок Луки. Она бормотала что-то еще, бессвязно, едва различая гласные. За что мастер Фу наградил ее талисманом? Самым важным среди прочих. Силой созидания. Лука поднял ее. В его мерцающем взгляде было столько веры и надежды, что Маринетт опустила голову. Линия челюсти напряглась. — Прости, прости, Лука. Прости. — Даже если крылья сломаны, просто лети. Я всегда буду на земле, чтобы, в случае падения, поймать тебя. Маринетт размазывала тушь по скулам всю дорогу домой. Плечи все еще подрагивали, мелко и противно, в горле собрался ком, вертикальные морщины на переносице не разглаживались. Иногда проходили мимо знакомцы, недоуменные, но не спрашивающие про состояние. Лука катил рядом велосипед, держась не так прямо, как Адриан, но увереннее, устойчивее. Маринетт не смотрела на него, — на землю. Стыдно. Ужасно стыдно. Пряди волос прилипали к бальзаму для губ. Лука дал ей резинку — резинку Джулеки, как выяснилось, знак братско-сестринских отношений. Теперь ее лицо щекотала лишь челка, мозг — потухшее осознание того, как она будет перед всеми объясняться. В пекарне посетителей не было. Мама стояла за кассой, но, увидев дочь, села на табурет с опущенными руками. Папа, испачканный в муке, стал неподвижным, даже не отреагировав на телефонный звонок. Маринетт стояла обхватив рукой другой локоть. Прозвучал сиплый голос мамы: — Я не понимаю, что происходит?! Лука поцеловал в висок сквозь волосы, задержавшись дольше, чем нужно. Он шепотом попросил уйти наверх. Маринетт положила сумку на стол. Тикки безмолвно стала дожидаться ее из ванны и, чтобы отвлечься, принялась считать иголки в подушке для них. Маринетт плеснула в лицо воду, ледяную, обжигающую, убирающую горячий дурман. В зеркале она разглядела нелепо раскрасневшийся нос и щеки. Бурлило в желудке. В какой-то момент она склонилась над унитазом, не понимая, будет ли ее тошнить или нет. Рябит из-за постельного белья в горошек. — Должен же быть кто-то, кто меня понимает, Тикки. Тот, кто будет со мной в эти... длинные тоскливые дни, не ожидая улыбок или счастья, как все люди. Тикки бесшумно подлетела к ней, чмокнула со звуком «муа». — Ты отличаешься от всех. Нужно выбирать того, с кем тебе хорошо и уютно. С Алей ты очень тщательно подбираешь слова, несмотря на то, что она лучшая подруга, с Адрианом тебя бросает в какое-то странное состояние, когда ты едва мыслишь. Маринетт сильнее стиснула колени. — Знаю. Но я не могу держать это в себе, это разъедает. Я чувствую себя такой ничтожной и пустой. Словно разбитое зеркало или птица с некрозом крыльев. — Маринетт, — Тикки села на бортик кровати. — Кому ты доверяешь? Подумай хорошенько. Она прикусила ногти. — Адриан? Нет, нет, это не тот человек. Просто не тот. Аля? Тоже нет, она болтлива и пронырлива. Рассказать что-то лишнее для нее не проблема. Но... больше никого не остается. Остальные просто мне не близки. — Ты кое-кого забываешь. Ладно, подойдем с другой стороны, — Тикки прищурилась. Алые усики блеснули в лучах солнца. — Кто рассказывает тебе много личного? На первом этаже заиграла музыка. Плачущая и раскатистая. — Лука. Во время второй репетиции записи для группы «Кошечки» он мне признался, — мышцы все еще подрагивали от плача. — что голос Роуз вне пения слушать долго нельзя. Только мне он признался, что интересует скрипкой, но стесняется на ней играть. И никому больше об этом не говорил. О, Тикки, почему так? — Он ничего не скрывает от тебя потому что ты та, кому он доверяет больше всего. Я уверена, что он ждет такого же доверия, хотя и не требует. Метафоричные крылья робко взволновались. Маринетт ощущала их неправильный изгиб. Тикки спустилась к столу и прилетела с круассаном. Маринетт перевернулась на спину и подтянулась к изголовью. — Ты хочешь с ним поговорить? — тихо спросила Тикки. Вероятно, мама включила любимый музыкальный канал по телевизору, где транслировали игру оркестра. Тонкое звучание скрипок усилилось, а в кровати было так же тепло, как и в объятиях Луки. В тот же день, когда небеса будто вспыхнули пламенем, Маринетт спустилась в пекарню и направилась к барже. Был трепет в груди и температура, отдающая ломотой в коленях. Никто не встретился из знакомых по пути — только плакаты героев и постеры с новым ароматом духов. Она замерла у стены остановочного павильона. Адриан. Ее первая любовь взмахнула, как изящная статуэтка ласточки, руками, восхищаясь одеколоном. Маринетт вгляделась в его лицо, ангельски красивое и правильное. И ничего не почувствовала. Сгущались сумерки. Тени тянулись по земле: кривые от деревьев, геометричные от зданий. Баржа едва-едва покачивалась, пока Маринетт шла в комнату Луки. Он открыл дверь, и Маринетт, не выдержав напряжения, осела на кровать. Из-за ламели жалюзи свет падал полосками на ее фигуру. Когда она в решимости подняла голову, закат обагрил кожу под бровями, нос и искрящиеся глаза. Словно создав маску.