Вишнёвый дождь

      Внешний вид Смитов впечатлил всякого, кто был в поместье Аккерманов в тот судьбоносный день. Всё — от золотых завитушек на головах до жирного блеска начищенных сапог — говорило о статусе и влиянии. Кто угодно мог бы принять их за дворян, хотя таковыми они не являлись. Пока что по крайней мере.       Смиты прибыли на смотрины в оговоренный час и прибыли вдвоём — отец и сын, чему несказанно обрадовался Кеннет Аккерман, дядюшка предполагаемой «невесты». Несмотря на то, что Леви хотели выдать за младшего Смита, Кеннету не терпелось обсудить условия сделки со старшим, ведь именно тот согласился оплатить не только церемонию, но и приданое, которого у Леви не имелось. И на то была причина.       Ситуация обстояла до пошлого заурядно: Аккерманам были нужны деньги Смитов-нуворишей, а Смитам — богатая родословная Аккерманов и их передаваемый из поколения в поколение герцогский титул.       Поприветствовав гостей, которым незамедлительно подали чай с домашними угощениями, Кеннет послал слугу за Леви, чтобы те смогли как следует смогли рассмотреть кандидата в мужья, то есть самого Леви. Гостиную Кенни не покинул, остался, чтобы развлечь будущих родственников. Развлечь и толком рассмотреть. От расчетливого и острого как лезвие взгляда старшего Аккермана не скрылось ничего.       Для человека неискушенного их наряды показались бы скромными и несколько простоватыми, но Кеннетт не мог не заметить ни дорогие запонки, ни качество материи их одеяния, ни то, что костюмы сидели идеально по фигуре, а это значило, что портной затратил немало усилий, подгоняя выкройки под идеальные пропорции обоих мужчин. Отец, Ричард Смит, был одет в светло-коричневой фрак, Эрвин, сын, — цвета бледной пшеницы. Оба статные, высокие, как и полагается альфам, пышущие силой и здоровьем, но вместе с тем не лишенные и утонченности: в ухоженных руках те держали фарфоровые чашки с чаем. Тот, кто бы ни занимался их обучением манерам, проделал отличную работу. Кеннет не без удовольствия отметил, что альфы казались внушительными и деловыми, но вместе с тем от них исходил флёр простачества, характерного для наивных, но романтичных бедняков. Сделка сулила наживу.       За дверью гостиной раздался шум шагов, двери распахнулись и в комнату вошёл Леви в сопровождении бледной, но улыбчивой матушки. Присутствующие поднялись сию же секунду.       — Леви, — прохрипел Кенни, — это Ричард Смит и его сын Эрвин Смит.       Не теряя самообладания, Леви приблизился к гостям и протянул руку мужчине, что выглядел старше.       — Господин Смит, — улыбнулся, приветствуя, хотя улыбка получилась слабой.       — Ваша Светлость, — тот окинул его оценивающим взглядом, пожимая протянутую ладонь, и в кристально чистой воде его глаз заискрилось удовлетворение. Щёки Леви вспыхнули. Его вырядили в неподходящий случаю тёмно-синий фрак (высший свет отдавал предпочтение тёмным тонам исключительно по торжественным случаям, например, балам или официальным аудиенциям Его Величества Императора Александра) и рубаху с пышными рюшами на рукавах и у горла. Если приглядеться, то у швов рубахи можно было заметить малюсенькие дырочки, где тонкая ткань уже начала расползаться непрошенной бахромой. Краснея, Леви убрал руки за спину, чтобы наречённый не заметил его бедственного положения. Он знал, что нарушает этикет, но наряда лучше не сыскалось, а Кеннету не терпелось отдать нерадивого племянника замуж, пока не стало слишком поздно. Сей факт вызывал раздражение, граничащее с отчаянием. Его продавали безродному альфе, но иного выбора не оставалось, ибо матушка нуждалась в лечении, и деньги Смитов могли её спасти.       Сама обходительность, Ричард Смит, не стал долго задерживать внимание на будущем зяте, и сию же секунду поклонился Кушель.       — Ваша Светлость.       — Добрый день, господин Смит, — матушка склонилась в лёгком книксене. — Мы рады принять Вас в нашей скромной обители. — её мягкий голос и кроткий нрав омеги сразу разрядили обстановку в гостиной, где всеобщая нервозность полосовала воздух. Старший Смит ей так же мягко улыбнулся.       — Позвольте представить, мой сын, моя гордость, Эрвин, — Ричард ладонью указал на сына, что стоял позади него, но тот никак не отреагировал. Только в этот момент Леви осознал, что молодой альфа вцепился в него немигающим взглядом и стоял не шелохнувшись. На гладко выбритых скулах заиграли желваки, чётко очерченные губы плотно сомкнуты, а густые брови сведены к переносице. Он не дышал. Не дышал и каким-то изнывающе-озадаченным злым взглядом выжигал Леви самое нутро.       — Сын? — снова позвал его Ричард.       Леви поймал этот требовательный взгляд глаз, полных льда, и своего не отвёл. Хотя должен был. Учили же быть скромнее, но не сегодня. Не с ним. Пусть эта дворняга знает, что Аккерманы хоть и бедны, но не гордостью. «Хочешь титул? Бери меня! Лучшего предложения у тебя не будет.» Альфа моргнул и словно от морока очнулся, окинул всех быстрым взглядом и хрипло произнёс.       — Прошу меня извинить, — и бросился прочь.       — Эрвин! — крикнул ему вслед Ричард и, быстро поклонившись ошарашенным Аккерманам, поспешил за ним.       Как только шум поспешных шагов стих, по гостиной прокатилось звонкое:       БА-БАХ-БРЯЦ-КРЯЦ-ДЗЫНННННННЬ!       Кенни перевернул серебряный поднос с чайным сервизом.       — ГАДСТВО! — громыхнул его хриплый голос, отчего Кушель зажмурилась как от головной боли, резко пронзившей виски. Кенни рухнул в кресло и закрыл лицо рукой.       — Что же это значит? — растерянная Кушель переводила взгляд с сына на брата, заламывая пальцы.       — Прощайте денежки, вот что это значит! — бубнил дядя из-под ладони. Обманный жест: Леви кожей ощущал, как дядя сверлил его взглядом сквозь растопыренные пальцы.       — Не тревожьтесь, матушка, — Леви приблизился и взял ладони Кушель в свои. — Не стоит оценивать столь скорое отбытие так однозначно.       — Что бы то ни было, будем надеяться, что лопух не почуял твои странные феромоны. — по всей видимости, вспышка гнева утихла, потому что это замечание Кеннет произнёс с присущей ему трезвой деловитостью. — Не хватало, чтобы ещё и слухи пошли. Ты же принимал подавители?       Леви стиснул зубы, как делал всякий раз, когда ненароком бросал взгляд на дядюшку, что случалось гораздо чаще с тех пор, как Смиты проявили заинтересованность в потенциальном союзе. Кенни, как ласково звала его матушка, как никто должен был понимать, что и для самого Леви этот брак был выгоден, не только болезнь матушки вынудила его пожертвовать собой.       — Принимал, — ответил Леви, однако упоминать, что в его случае они работают нестабильно, не стал. Не все альфы или омеги в полной мере понимали, как работают феромоны на подавителях, что уж говорить о бетах, коим и являлся Кеннет.       — Что ж, хорошо. — Кенни поднялся с кресла и вынул из кармана трубку. — Этому Эрвину Смиту нужно опомниться и прислать письмо с извинениями поскорее, иначе, — он хищно ухмыльнулся, толкая табак в трубку, — проценты начнут расти.       Леви наблюдал за дядей как завороженный. Ловкие пальцы затейливо кружили у чашки, наполняя ту засушенными измельченными листьями. В этом было что-то гипнотическое, почти успокаивающее, или, может быть, из-за пережитого потрясения от неудачных смотрин Леви замер в оцепенении. Однако стоило Кеннету через минуту, поклонившись, удалиться в сад, чтобы искурить табаку, как наваждение рассеялось. Племянник проводил Кенни взглядом и обессиленно рухнул на диван.       — Всё будет хорошо, — матушка положила свою ладонь ему на плечо и легонько сжала. — У меня такое предчувствие. Выпьем чаю, дорогой?       — Да, — выдохнул Леви и улыбнулся. Коснулся руки матери и крепко сжал в своей. — С удовольствием, мам.       И Кушель тоже покинула его, чтобы заварить их любимого чёрного чая. И чтобы кто-нибудь наконец убрал беспорядок, устроенный Кенни. Сам же Леви не шевелился. Задумался.       Странная картина вырисовывалась в его голове. Эрвину, как собственно и Ричарду, нужно было опомниться скорее, но не тем образом, на которой намекал Кенни. Им нужно было опомниться и убираться подальше от Аккерманов, пока обман не вскрылся. Его, их, было даже немного жаль, но себя он жалел больше. Разве он виноват в том, что те слепы и не видят, в какую игру играют.       «Кенни», — мысленно воззвал Леви. Смотрины и дальнейшее венчание были стратегией его ума. И Леви пришлось согласиться ради собственного блага и ради благополучия семьи. Стратегия в самом же деле была чистой воды мошенничеством: Кеннет не был бы собой, если бы не сжульничал, заставив Смитов заплатить за «товар с изъяном». Леви нервно усмехнулся. О том, что его, ко всему прочему, вырядили ещё и омегой, пришлось молчать, ведь Леви прекрасно понимал, что лучшего шанса на безопасную жизнь больше может и не представиться. Если он понравился жениху и свадьба всё-таки состоится, то нужно будет как можно скорее принудить будущего супруга подписать документы о пожизненном содержании, и тогда точно и Леви, и его матушка не будут ни в чем нуждаться. Обо всём остальном он позаботится позже.       На следующее утро в светлой столовой семейство гремело приборами за широким дубовым столом, настроение за которым царило совсем не радужное. Кеннет слишком часто и слишком громко перелистывал газетные листы. Успевал ли он что-то прочитать оставалось вопросом, который никто не осмеливался задать. Кушель же больше делала вид, что ест, вздыхая над тарелкой, а у Леви от нервов так сильно скрутило желудок, что кроме ненавистного кофе в глотку ничего не лезло. Вкуса он даже не замечал. Всё изменилось, когда с улицы донёсся топот копыт. Кенни, услышав шум, подскочил и бросился скорее к окну, чтобы посмотреть, кто пожаловал так рано.       — Гонец, — бросил он громко разочарованным голосом и поспешил наружу. Топот его каблуков о деревянный пол, казалось, отдавался у Леви изнутри головы и колотил по вискам. Внешнее спокойствие не отображало в полной мере, что за вихрь поднялся у него внутри. Получилось? Да, должно. Он же не сделал ничего непристойного. Этот Эрвин даже не взглянул на него толком. В чём он виноват? Абсолютно ни в чём. А вдруг не понравился? Вот же. Точно не понравился. Почему он должен ему понравиться? Кем он себя возомнил, чтобы вот так взять и очаровать этого безродного?       — Леви?       А самое главное, с какого ляда его так волнует, что безродный его не выбрал?       — Леви? — позвала Кушель снова, и только сейчас Леви услышал её и поднял глаза. Та протянула руки сыну. Стол был широкий, человека напротив никак не представлялось возможным коснуться, но матушка всё же тянулась к нему с тёплой улыбкой, — это не могло не растопить щетинистое сердце, и Леви ответил на улыбку. И почувствовал себя безумно богатым, ведь мама несмотря на этикет и правила, запрещавшие леди вести себя неподобающе и уж тем более, ссутулившись и перегнувшись через стол, тянуться ко взрослому сыну, ставила его превыше всех условностей.       — Всё будет хорошо, моё сокровище, — повторила она. — Самое худшее уже позади.       — Откуда Вы знаете? — смутился Леви. Его искренне замешательство отразилось на бледном лице нахмуренными раскосыми бровями. Отбросив всякие приличия, — они ведь семья — Леви протянул руку матушке навстречу.       — Нам больше не придётся терзаться в неизвестности, — сказала Кушель, — а она хуже всего.       И будто в подтверждение её словам в столовую влетел Кенни: его седеющие волосы разметались, а в глазах — нетерпение. В руках он держал запечатанное послание.       — От Смитов, — прохрипел он.       Леви снова почувствовал напряжение, на сей раз оно скопилось в предплечьях, отчего пальцы будто занемели. Скверно. Порыв встать мгновенно повёл его, но от волнения от ног отлились всякие силы, поэтому удалось лишь придвинуться к кромке стула, откуда он пристально наблюдал за дядей.       Кенни тем временем сломал печать и начал читать. Читать вслух, чтобы и сестра с племянником тоже могли узнать, о чём говорилось в послании, он не удосужился. Леви видел, как быстро бегает дядин взгляд от строки к строке. Томление было почти невыносимо, он хотел уже было рыкнуть на дядю, чтобы тот немедленно прекратил эту пытку, но в то же мгновение Кенни победно вскинул кулак.       — Да! — прокатился утробный рык по столовой. Радость на обычно суровом дядином лице отразилась широкой жёлтозубой улыбкой.       — Получилось? — Кушель поднялась со своего места и взяла послание в свои руки. — Ох, Леви! — её рука взметнулась ко рту. Обычно Леви не составляло труда прочесть мать, но сейчас, в эту минуту, понять, что она чувствовала, никак не выходило. В широко распахнутых глазах матери вместе с теплом плескалась печаль.       — Да что там? — Леви поднялся и направился к ним, чтобы самому узнать, о чём говорилось в послании. Азартный восторг Кенни и беспокойный страх Кушель ярко контрастировали на фоне друг друга. Кому верить было неясно, и это рвало по кускам.       — Помолвка состоится! — Кенни вскинул руки, поздравляя племянника. Он тут же обхватил Леви за плечи и как-то безумно взглянул в глаза. — Золотой прииск сам пришёл к нам в руки!       Не вырываясь из крепкой хватки, — это было бесполезно, — Леви оглянулся на Кушель.       — Мам? — позвал тихо.       — Он хочет метку, — отозвалась та глухо.       — ЧТО? — Леви брыкнулся, вырвался из дядиных рук и выхватил из безжизненной ладони матушки послание, но из-за сердца, что так бешено колотилось в груди, сосредоточиться не выходило, и буквы, выведенные на бумаге изящным почерком, слились в единый петлистый узор.       — Метка, — повторила Кушель ломким голосом. — Их беспрекословное условие. Сразу после венчания.       Леви почувствовал, как всё внутри обвалилось. Рухнуло, будто старая трухлявая изба под собственной тяжестью. Рука сама потянулась ко вспыхнувшему затылку. Пальцы пробежали по холодной коже в том месте, где, как он слышал, альфы ставят метки. Леви также слышал, что это чертовски больно для любой омеги, но он не был омегой и даже боялся представить, какую боль предстоит вынести ему самому, уже не говоря о безоговорочной связи, что прочно свяжет его с незнакомцем до конца их дней. Нет, конечно, Леви задумывался о метке, но рассматривал её как далёкую возможность. Как предложение, которое можно будет принять или отклонить, когда они будут уже глубоко женаты, когда муж станет близким человеком, которому можно было бы позволить собой обладать на том глубинном уровне, что так неподвластен бетам. Но выбора не было. Его свяжут по рукам и ногам по закону людей и по закону волков с первого дня, и Леви собирался пойти на это из безысходности, но вполне осознанно. Он осознавал, что выбора у него не было и сожалеть уже не о чем. Помеченный безродным, он проживет остаток дней своих в изобилии и комфорте, и кто посмеет его судить.       Смяв послание, на текст которого Леви едва взглянул, он собрал в кулак всё своё недовольство, повернулся и сказал:       — Да будет так.       Не добавив и слова, сразу же решительным шагом направился к конюшне. Езда верхом всегда приводила мысли в порядок. Смятый листок выпал из холодных рук где-то по дороге и утонул в майской пыли. А с востока надвигалась гроза.