Inertia

Инерция Билл прищурился и поднял руку, чтобы защитить глаза от лучей полуденного солнца. Сегодня было по-настоящему жарко, и Билл вообще не хотел выходить на улицу, потому что одежда, которую он обычно носил, не подходила для жаркой погоды, и вскоре из-под его подмышек и по спине потечет пот, не говоря уже о макияже, который растает, как лёд на плите.  Как бы то ни было, он тихо вздохнул и прижал к шее ледяную банку пива. Его взгляд скользнул по парковке: перед грузовиками на складных шезлонгах сидели босые водители и потягивали пиво. Не хватало только большого полосатого зонта над их головами, чтобы это выглядело как идеальный летний день на пляже. Они сразу же заметили Билла, выходящего из здания, и помахали ему. Билл помахал в ответ. Ему нравилось в туре, и одной из веских причин этого была отличная компания. Они были одной большой счастливой семьёй. Чуть дальше по парковке, за грузовиками, он разглядел сверкающую белизной громаду туристических автобусов. У ближайшего к нему автобуса была открыта раздвижная дверь, предоставлявшая свободный доступ всем, кому хотелось исследовать его внутренности. Билл направился к автобусам, рассеянно перекладывая банку пива с одной ладони на другую. Банка была холодной, и в жару это было приятно. Он уже начал жалеть, что не надел очки. Дойдя до первого автобуса, он обогнул его и заглянул в тайный проход, образовавшийся между огромными металлическими корпусами. Он не был разочарован. Он нашёл того, кого искал. Если бы это был кто-то другой, Билл, не раздумывая, подкрался бы к нему сзади и прижал бы ледяную банку к его голому боку. Однако у Билла был слишком развит инстинкт самосохранения, поэтому он ограничился тем, что заслонил Густава от солнца, которое, должно быть, уже добрый час или около того ласково согревало предполагаемо пивной живот барабанщика. Сначала Густав слегка нахмурил брови, но затем морщины разгладились, и его лицо снова расслабилось. — Билл, не загораживай мне солнце, — сказал он, не открывая глаз, чтобы не видеть, как Билл надулся и слегка топнул ногой в кроссовке. — Откуда ты знаешь, что это я? — спросил он своим особым гнусавым голосом, который он сохранял именно для подобных ситуаций. — Кто ещё мог бы так ныть? — решительно заявил Густав. — Нет, я имею в виду… до того, как… — Кто ещё осмелится заслонить мне солнце? Биллу это объяснение понравилось гораздо больше, чем первое, поэтому он радостно улыбнулся и удовлетворенно кивнул. Однако прежде чем он успел еще раз насладиться своей безрассудной выходкой, Густав открыл глаза и посмотрел на него. — Знаешь, я за милю чувствую запах твоего дезодоранта. На мгновение их взгляды встретились, и Билл вздохнул. Он ничего не мог с собой поделать. От подобных комментариев в исполнении Густава у него до сих пор мурашки бежали по коже. — Значит, ты снова говоришь, что это слишком, — ответил он, изображая обиду, и заслужил едва заметную улыбку, мелькнувшую в уголке рта барабанщика. Она была едва заметна, но Билл, конечно, её заметил. — Не то, чтобы слишком… — едва слышно пробормотал Густав. Биллу очень хотелось снова топнуть ногой, но перед Густавом он всегда старался сохранять хотя бы видимость зрелости, поэтому он только фыркнул и сунул руку в лицо барабанщику. — Есть пиво. На этот раз Густав открыл оба глаза и долго смотрел то на банку, то на Билла, а потом взял ее. — Ты действительно пришел сюда, чтобы дать мне его? — спросил он, открывая банку. — Твои волосы завянут. Билл скрестил руки на груди. — Я идиот, да? — кисло спросил он.  Густав сделал глоток из своей банки. Это была его любимая марка, что его нисколько не удивило. На самом деле он был почти рад, что Билл загораживает ему солнце, потому что его живот вот-вот должен был перегреться. Кроме того, так он мог изучать худощавую фигуру Билла, не щурясь. Он был пугающе худым — вот что первым пришло в голову Густаву, когда его взгляд упал на невероятно тонкую талию, на которой только чудом держались джинсы размера XS. На Билле была футболка в чёрно-белую полоску, а его торчащие во все стороны волосы делали его похожим на своенравного эльфа из «Страны Оз». Билл заметил, что на него смотрят, поэтому он наморщил нос и заявил: — У тебя толстый живот. Густав лишь приподнял бровь. Билл добавил: — Ты пьешь слишком много пива. Барабанщик медленно поднял банку и помахал ею в воздухе. — И кто же в этом виноват? Билл фыркнул. — Неблагодарная свинья. Это заставило Густава слегка улыбнуться и снова закрыть глаза. — Теперь я могу забрать своё солнце обратно? — спросил он, прижимая прохладную банку к груди. — Немного загара не сделает тебя стройнее, знаешь ли, — добродушно сказал Билл, но послушно отошёл в сторону. Автобус слева от него отбрасывал длинную тень, достаточно широкую, чтобы в ней мог укрыться один человек, поэтому он прислонился к боку автобуса и засунул руки в карманы джинсов. Теперь настала очередь Густава вздохнуть. — Что! — немного раздражённо простонал он, поняв, что Билл пока не собирается уходить. Одно дело — получить пиво в качестве неожиданного угощения, и совсем другое — быть потревоженным в своём драгоценном уединении. — Это единственный день, когда я могу побыть здесь один… — Я знаю, знаю… — поспешно перебил Билл и начал изучать белые носы своих кроссовок. — Я сейчас уйду, только… Разочарованно махнув рукой, Густав провёл пальцами по своим коротким светлым волосам. Очевидно, что его день только что пошёл прахом. Ему следовало бы знать, что Билл никогда не выйдет из здания с кондиционером, если только ему не нужно будет срочно что-то обсудить. То есть — срочно для Билла. Жест с пивом сам по себе не был чем-то необычным, потому что в Билле была эта черта — спонтанная доброта, но с годами он понял, какие выгоды можно получить, просто будучи милым, и безжалостно использовал это в своих интересах. Никто не мог ему противостоять. Даже Густав. Поэтому он предпочитал держаться подальше от Билла. Однако Билла было не так-то просто обойти. Если он хотел чего-то от вас, то обычно находил вас и уходил только после того, как получал желаемое. Густав хотел покончить с этим как можно скорее, поэтому он повернулся к нему: — Выкладывай, Билл. — Он не стал скрывать своего нетерпения. Билл был не слишком хорош в тонкостях, поэтому Густав никогда не пытался быть с ним деликатным, но и не грубил. Он презирал себя за это, но просто не мог грубить Биллу. Не то чтобы Билл этого заслуживал или что-то в этом роде — ладно, иногда хотелось дать ему подзатыльник, но в глазах Густава это никогда не было веской причиной для грубости. Барабанщику хотелось бы иметь такую возможность, хотя бы для того, чтобы повысить свою самооценку и легче переносить присутствие Билла. Билл, конечно, не сказал ни слова, даже не поднял глаз. — Надеюсь, ты не ждешь, что я начну здесь гадать… — Жаль, потому что у тебя это получается слишком хорошо, — Билл слегка грустно улыбнулся. Как ты всегда так легко читаешь мои мысли? Густав прищурил глаза. Из-за того, что он повернул голову в сторону, солнечные лучи падали под неудобным углом. Они мешали ему видеть, и ему показалось, что Билл окружён золотистым ореолом. Конечно, это была всего лишь иллюзия, которая слишком часто возникала в присутствии Билла. Густаву хотелось как можно скорее остаться одному. — Билл... — Если бы мы всё ещё были вместе, — ни с того ни с сего начал Билл, и желудок Густава тошнотворно сжался, — ты бы хотел заняться со мной сексом? Ладно, то, что он только что отхлебнул из банки, было огромной ошибкой… пузырьки попали ему в нос и вызвали болезненные ощущения. — Что?! — выпалил он и судорожно закашлялся. Билл украдкой взглянул на него. Его взгляд был похож на взгляд ковбоев в старых классических вестернах, которые всё время смотрели вдаль, как будто там можно было что-то найти. — Ты бы хотел?.. Я имею в виду… секс. Настоящий секс… Густав почувствовал, как головная боль нарастает в нём со скоростью сверхзвукового поезда. — Билл, — беспомощно простонал он. — Господи, нам было всего по 14 лет! — Я знаю! — выпалил Билл и начал скрести асфальт подошвой кроссовка, что было его привычкой и могло за считаные секунды свести Густава с ума. — Но если бы сейчас мы... если бы мы были... Густав с гримасой ударился головой о спинку лежака. Что-то тёмное и зловещее начало шевелиться у него в животе. У него была эта особая сила, которой боги, бог знает почему, решили его проклясть, обрекая его почти всегда понимать, о чём болтает Билл. Бесполезно было притворяться, что это не так, или просто избегать — так или иначе слова Билла всегда находили его. Когда они были ещё детьми, Густав был чертовски тщеславен из-за этого, потому что это почти ставило его в один ряд с Томом, что было неплохо, учитывая, что у Билла был только один близнец. Но с годами Густав всё больше и больше не хотел пользоваться своей особой способностью, и в конце концов он отчаянно захотел от неё избавиться. Он понял, что лучше не знать, что творится в голове у Билла. Если это была привилегия, которой хотел похвастаться Том, что ж, он может ею пользоваться. — Билл, в 17 лет люди хотят заниматься сексом, если только с ними что-то не так, — он мучительно вздохнул. — Или если только они не… ну, ты. Билл глубоко задумался. Это стало последней каплей. Густав вскочил со стула и швырнул пиво через кирпичную стену. — Какого чёрта ты лезешь в дерьмо, с которым не можешь справиться? — крикнул он, затем немного походил взад-вперёд, чтобы успокоиться, прежде чем остановиться перед Биллом и засунуть руки в карманы брюк, как и Билл. Билл робко смотрел на него, и это ещё больше раздражало Густава. — Ты всерьёз думал, что твой брат, который, кстати, трахается как кролик с 13 лет, удовольствуется двумя мечтательными поцелуями и, может быть, парой грязных дрочек в твоей койке только потому, что это ты? Он смотрел на Билла широко раскрытыми глазами. Билл смотрел в ответ. — Что ради твоих прекрасных глаз он вдруг забудет о том, что у него есть член, и будет жить с тобой долго и счастливо в Девственноленде? Билл буквально съежился перед ним, вжав голову в плечи и опустив глаза. Теперь Густав уже сожалел о своих резких словах, и эта слабость вызвала в нём новый приступ ненависти к самому себе. Почему он не мог избавиться от этой всепоглощающей нежности к Биллу, которая жила в нём с тех пор, как он с ним познакомился? Почему он не мог смотреть на него так, словно не замечал мягкости его губ, сладости его дыхания, того, что его талия на самом деле была такой же тонкой, какой казалась, или того, что прикосновение его проколотого языка к нёбу было чистым электричеством. Это были воспоминания о моментах, проведённых вместе, о том времени, когда Билл носил нелепую одежду, и люди говорили ему об этом, а его голос был высокий, как у котёнка. Он был Утенком, который подружился с рассудительной маленькой Лягушкой, потому что Билл был животным, которое без разбора дружило со всеми, кто казался ему интересным. Теперь Билл был Лебедем, и с тех пор, как Густаву пришлось иметь дело с Лебедем, а не с Утенком, каждый день превращался в новую битву. Густав был в ужасе от Лебедя и без труда признавался себе в этом. Его парализовала мысль о полной беспомощности, которую он ощутил на себе тогда и которая с тех пор стала одним из его самых страшных кошмаров, ведь он был независимым, самостоятельным человеком. Когда влечение стало слишком сильным, когда визажисты начали творить чудеса с естественным красотой Билла, когда Густав понял, что целую неделю не говорил ему "нет", тогда... тогда… В любом случае, это то, что он обычно делал. Это то, что ему обычно приходилось делать. Это было всё равно что играть на барабанах, от которых у него сдиралась кожа на пальцах и снова и снова сводило судорогой ноги. Выполнять грязную работу было его долей. Но кто-то должен был это делать, и по своей природе Густав был способен принимать болезненные решения. Он мог причинять боль как другим, так и себе, если в долгосрочной перспективе это было лучше для всех. Том Каулитц был не таким человеком. Ни один из Каулитцев никогда не мог себе ни в чём отказать. Их аргументы сводились к тому, что ограничения — любые ограничения — могут означать только ущемление их личных свобод. Следовательно, ограничения — это худшее из худшего в этом мире, верно? Манифест Каулицев на предплечье Билла был ясно виден любому, кто хотел посмотреть, и хотя для Билла он значил всё, на самом деле это было просто пустое слово, потому что, когда ты больше не связан правилами системы, за какой, чёрт возьми, свободой ты всё ещё гонишься? Когда бунт становится рефлексом, нет ничего проще, чем найти новые ограничения, которые можно разрушить. Например, табу на инцест. Я люблю Томи. Я люблю его больше всего на свете. Хочу с ним потрахаться. Но в мире без границ никто не может ожидать воздержания от другого человека, особенно если этот человек — твой старший брат с самым длинным списком трофеев от Земли до Плутона. Густав прислонился к автобусу и тоже начал рассматривать свою обувь. — Может, тебе стоит спросить себя, почему ты не хочешь секса. Краем глаза он заметил, что Билл начал ёрзать. Он продолжил: — Какая, чёрт возьми, разница, кто это будет — Том или… я. — Он очень неуверенно и осторожно произнёс последнее слово, потому что это было всё равно что идти по ковру из битого стекла. — Я бы тоже хотел тебя трахнуть, но ты бы мне не позволил. — Может, я бы и позволил тебе… — мягко возразил Билл. — Мы не заходили так далеко, чтобы… — Ради всего святого, Билл! — Густав ударил кулаком по борту автобуса, отчего Билл подпрыгнул и взвизгнул. Густав ненавидел, когда он визжит, — в глазах Густава это делало его ещё более хрупким весенним цветком, а не почти 18-летним юношей, которым он на самом деле был. — Почему ты это сказал?.. — выдохнул Билл. — Почему я это сказал?! — Густав закатил глаза. Вот тебе и послеобеденный загар. Грязная работа сейчас за автобусом, грязная работа сегодня вечером на сцене. Есть ли кто-нибудь, кто всё еще не понимает, что ему нужно уединение? Георгу, может, и нравится валяться в дерьме близнецов, но он может делать всё, что ему заблагорассудится, как человек, который никогда ни за что не несёт моральной ответственности. В его глазах близнецы — это два малыша, которые могут быть очень забавными в своей эксцентричности, а Георг ненавидит долгие поездки на автобусе. — Потому что ты всегда всё путаешь, Билл! Путаешь! Он так сильно ненавидел его за то, что тот мог вывести его из себя и заставить эмоционально вовлечься в то, что было важно для него, но Густава, по сути, не касалось. — Ты когда-нибудь брал на себя ответственность за свои действия? Или думал о последствиях? Ты когда-нибудь говорил себе «нет», хотя очень чего-то хотел? Хуже всего было то, что он понимал: с таким же успехом он мог бы разговаривать с кирпичной стеной. Они с Биллом говорили на двух разных языках, жили в двух разных мирах. Мир Билла был герметично изолирован от реальности, от реальных проблем, реальных дилемм. Когда-то Густав был с ним в одном пузыре, но он сделал выбор и вырвался наружу. Он выбрал рост. А Билл застрял в петле. В петле бесконечного «да». Густаву нужно было проветрить голову, сделав пару глубоких вдохов. Вот что сделал с ним Билл: из безопасного мира рациональности он утянул его в бурлящий мир эмоций, где Билл был Властелином мира, а Густав — лишь заблудшей душой, отчаянно ищущей твердую почву под ногами. Больше всего на свете Густав ненавидел неспособность контролировать ситуацию. — Ты всегда так злишься на меня… — пробормотал Билл, расстроенный и немного грустный, затем он сполз на ступеньку автобуса, сел и обхватил руками свои крошечные коленки. Густав стиснул зубы. Именно поэтому он тогда сбежал, именно поэтому: Билл делал его слабым, высасывал его энергию, его силу воли, сужал его кругозор до одного сияющего пятна — самого Билла. — Это потому, что ты меня раздражаешь, — неловко сказал он и с ненавистью отметил, что его голос слегка дрогнул. Он не мог смотреть на него. Он не осмеливался смотреть на него. Билл был подобен Медузе, один взгляд на которую мог превратить в камень любого греческого героя. — Нет, я не про сейчас… — Билл теребил ткань своих джинсов. — Не только из-за Томи… Густав ничего не мог на это ответить. — Ты меня ненавидишь? Его голос был на удивление ровным, почти непринуждённым, и Густав понял, что он имел в виду именно этот вопрос. Это было так странно — их отношения. За эти годы они отдалились друг от друга настолько, что могли бы сойти за незнакомцев, если бы их общее прошлое — не их общее настоящее, никогда — не связывало их узами, которые невозможно разорвать. Теперь Густав знал, что от Билла никуда не деться. Если он когда-то принадлежал тебе, он будет твоей ответственностью навсегда. — Я не ненавижу тебя, — тихо ответил он. — Господи, Билл, как я могу тебя ненавидеть? Но как он мог объяснить ему, что на самом деле ненавидит его, хотя в то же время это было не так. Билл мог мыслить только крайностями. Если не чёрное, то белое. Если не свобода, то плен. Если не любовь, то ненависть. Для Билла давно перестали существовать полутона, и Густав готов был разрыдаться, когда тяжесть его печали грозила похоронить его заживо. Но если бы он сейчас заплакал, как бы он объяснил Биллу, что он не только зол, но и испытывает множество других чувств: грусть, разочарование, беспомощность, подавленность, любовь и её отсутствие, и да, злость, очень, очень сильную злость. Потому что было время, когда мир ещё не был таким чёрно-белым. Когда им было в чём исповедаться, и имело значение, будут ли они прощены или нет. Когда они отдали бы всё за пару ангельских крыльев, чтобы воплотить свою мечту. Но когда ты оказываешься там, где Бесконечность находится на расстоянии вытянутой руки, и ты тянешься к ней и хватаешь её, что ты делаешь потом? Что делать, если нет места, где ты не был раньше, а пульс в твоих венах слишком слаб, чтобы провести тебя через ночь? Это не умиротворение от обретения баланса, пока Силы сеют хаос вокруг тебя и всё просто идеально. Это свобода, которая означает конец свободы, и ты застреваешь. Ты начинаешь задыхаться. Густав уже давно задыхается. Билл израсходовал почти весь кислород вокруг себя, но отказывается впускать новый и тем самым лишает себя возможности расти. Когда он наконец оглянулся и подумал, что преодолел все барьеры вокруг себя, оказалось, что один из них преодолеть стало ещё сложнее, чем раньше: барьер собственного тела. — Я думал, — начал Билл после нескольких минут молчания, — что с Томи будет проще. Густав недовольно кивнул. — Я знаю. Он всё ещё стоял над Биллом, полуотвернувшись от него, почти спиной к нему, засунув руки глубоко в карманы. Он стоял под лучами летнего солнца, в то время как Билл сидел в тени автобуса. — Но каждый раз, когда мы заходим далеко… он так сильно хочет, чтобы это случилось, и я думаю, что я тоже, да, я тоже очень этого хочу… — Бред! — рявкнул Густав и в следующее мгновение уже сидел на корточках перед Биллом на асфальте и сверлил потрясённого парня диким взглядом. — Ты вообще этого не хочешь! — сообщил он ему и постарался быть с ним как можно более безжалостным. Он до совершенства отточил технику, позволяющую ему не замечать красоту Билла и собственное желание, которое никогда по-настоящему не переставало существовать. Это отнимало у него много сил, но обычно проявлялось лишь через несколько часов, и по какой-то причине сейчас он решил снова заплатить эту цену. Грязная работа, Густав. Не забывай, ты можешь справиться с ней лучше всех. — Загляни внутрь себя, Билл! Чёрт, хоть раз будь честным! Признайся, что ты вообще этого не хочешь! Билл продолжал растерянно и быстро моргать, глядя на него. — Ты уже давно ведешь себя осторожно, но ведь так было не всегда, верно? Верно? Он невольно протянул к нему свою большую, мозолистую руку и обхватил ладонями его похожее на лепесток лицо. — Ты помнишь? Тьма позади нас, тьма впереди нас, но пути назад нет. И ты этого больше не хочешь! Где же теперь Бесконечность? — прошептал голос внутри него, но затем в расфокусированных глазах Билла мелькнуло что-то похожее на обещание понимания, и он наклонился к Густаву, пытаясь робко поцеловать его в губы, и Густав почувствовал, что его никогда в жизни не били так сильно. Это почти заставило его упасть, но это была всего лишь иллюзия. Он вскочил на ноги и отступил назад. Билл медленно поднёс к губам свою наманикюреннную руку и опустил глаза. — О, я… я думал… — пробормотал он. Густав чувствовал себя совершенно опустошённым. Только Билл мог так с ним поступить. Он, пошатываясь, вернулся к своему креслу и рухнул в него. — Мне жаль, Густав… У него не было ни мыслей, ни чувств. Прошло так чертовски много времени с тех пор, как он в последний раз позволял себе надеяться, что разочарование застало его врасплох. Как будто он отправился в бой без доспехов. Он чувствовал себя опустошённым и измотанным. — Тебе лучше вернуться, Билл, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — Твой макияж испортится от такой жары. Он услышал, как тот встал. — Я не хотел тебя расстраивать. — Я знаю. Мне просто нужно отдохнуть. Провести день в одиночестве, понимаешь… — Мне надо было дождаться, пока ты вернёшься в здание… — Всё в порядке, Билл. Правда. — В следующий раз я подожду, обещаю. На мгновение между ними повисла тишина. Билл стоял позади него, и Густав почти видел, как он потирает руки и переминается с ноги на ногу. Затем послышались тихие шаги по асфальту и он почувствовал чистый запах дезодоранта Билла. Всё тело Густава напряглось от охватившей его паники, но Билл лишь наклонился к нему и поцеловал в макушку. — Увидимся позже, Густи, — тихо сказал он. В следующий миг он исчез. Целую минуту Густав мёртвой хваткой держался за подлокотник кресла, а затем заставил свои мышцы снова расслабиться. С каждым мгновением дышать становилось легче, а практичный разум Густава подсказывал ему, что не стоит беспокоиться о том, на что он не может повлиять. Но другой голос, который на самом деле не был голосом, призывал его открыть глаза и посмотреть на диск полуденного солнца. По мере того как боль усиливалась, за металлическим блеском, обрамлявшим сияющий шар, ему казалось, что он может мельком увидеть частичку Бесконечности, которая давно исчезла. Но это была всего лишь иллюзия.