Калиго

      Они с интересом лежат на футоне — детская привычка делить его во время отдыха, и рассматривают маленькую, тусклую бабочку, пролетающую мимо открытой двери сада. Слабо машущая крыльями, пытающаяся вновь обратиться к свету, чтобы найти пропитание и выжить. Странная, не красивая. Коричневого цвета, не как все яркие и весенние бабочки. Не в стаде или паре — одинокая, отбившаяся, со странными глазами на крыльях. Словно у нее уже давно отняли душу и жизнь, осталась лишь медленно ожидающая своего конца пустая материя, скупо оглядывающая слепым взором окружающий мир, живущий без нее.       — Папа, посмотри на нее! Мало того, уродливая, так еще и страшная, убери ее, прошу! — переходя на верещание, или даже писк, Аято дернулся от двери в глубину комнаты, в попытке «спастись» от «уродины».       — Тебя так напугала бабочка? Ну и трус, как вообще можно бояться насекомых. Она ведь безобидна, да и явно умирает…такую остается не бояться, а лишь жалеть.       Тоука была старше на несколько лет. Ей, кажется, передался весь иммунитет к страху насекомых, в отличие от младшего брата, потому в имитации кошачьего прыжка она демонстративно хватает бабочку, которая уже прекратила вздрагивать крыльями, в попытке продолжить путь, и занесла ее домой. Немного недоверчиво, остерегаясь ловушки от сестры, в виде нового брошенного на его насекомого или червя, Аято пошел вслед за ней на кухню, где готовился ужин, по пути захватив очки с рабочего стола отца.       — Удивительно. Такие виды обитают лишь в тропических регионах, но никак не в Японии. Могу лишь предположить, что она — беженка из недавно открывшейся оранжереи, внутри зоопарка. Странно, что ей не приглянусь сымитированные там условия.       Оставив бабочку накрытой пластмассовым контейнером, Арата открыл холодильник, в поисках чего-то полезного или подходящего для ее рациона. Его остановил лишь звонкий и слегка надменный смех дочери, в котором проскальзывал немой вопрос: «Папа, ты действительно думаешь, что бабочка будет есть то, что едят люди? Ну и дурак ты, папа!».       — Это не простая бабочка, питающаяся нектаром. Она предпочитает гнилые тропические фрукты или даже падаль. Чем-то даже похожа на нас.       Вместо привычной еды или огородных цветов он достал с верхней полки размороженный, слегка размокший сверток прочной крафтовой бумаги. Внутри была плоть, довольно долго лежавшая без дела. Она начала немного гнить, еще не начав выделять неприятный запах, но образовав небольшое количество трупного экссудата. Единственная доступная пища для им подобных, которая у них сейчас есть под рукой. Небольшой кусочек верхнего слоя был отрезан и отправлен под контейнер, неподалеку от насекомого, однако та даже не дернулась.       — Она уже мертва? — чуть осмелев, он положил подбородок на столешницу, до которой еще с трудом дотягивался, в ожидании того, когда эта «мерзость» покинет их дом, при чем даже самыми жестокими способами.       — Нет. Скорее, слишком слаба, чтобы вот так сразу нападать на еду. Она не просто голодна, она уже на грани смерти. Давайте предоставим ее самой себе. Любой, кто искренне хочет жить — будет есть, превозмогая себя.       Отправившись обратно к футону, дети позабыли и думать о новом, схожем госте, занявшись уходом за пойманной птицей с поврежденным крылом, пока их не отвлекли от дел, подозвав:       — Видите? Бабочка — калиго. Она выбрала жизнь. Эти «глаза» — ее попытка избавить себя от опасности и хищников. «Я вижу вас даже спиной». В привычной среде обитания они достигают до десяти сантиметров в размахе, однако эта малышка либо недавно вылупилась, либо жила в плохих условиях во время перевозки, отсюда ее слабость, нехарактерный размер и тусклость, которую вы назвали отсутствием красоты и особенности.       Кусочек отрезанного мяса никак не изменился, но вот предыдущей жидкости не наблюдалось. А насекомое стало активно перемещаться вверх тормашками по скользящей пластмассе.       — Для нас — она всего лишь двухнедельное увлечение. А для нее — даже маленькая коробка — целый мир. Завтра я позвоню в зоопарк и свяжусь с отделом отлова животных, чтобы они забрали ее в более подходящую среду обитания. А пока, пересажу в банку покрупнее. Аято, если хочешь, могу оставить ее около твоей части футона, вдруг вы подружитесь.       Приглушенный смех отца и вновь издевательский хохот сестры смутили и даже раззадорили его. Оба знали о его проявляющейся инсектофобии, из-за которой он избегал даже крох-капустниц, поэтому редко упускали возможность немного подшутить над ним.       — А вот и соглашусь! Не боюсь я их, даже если они и питаются…падалью, имеют глаза на спине, и…и…       С каждым словом холод по его спине накрывал новыми приливами волн, пробираясь в фантазию все глубже и неприятнее, вплоть до ужасающих размеров мутированной бабочки, пожирающей людей без разбора. На последних словах он вовсе стих, лишь немо уставился в сторону недосягаемого контейнера, где, все также повиснув вниз головой, сидело насекомое, направив свои «глаза», как ему казалось, прямиком на него.       Ночь проходила спокойно, для жителей дома, но Аято был явным исключением. С одной стороны, его сознание давало четкий отчет — это насекомое, живущее в 300 раз меньше, чем человек в среднем. О характере силы можно уже не задумываться, после предыдущего расчета. Но подсознание буквально кричало о том, на сколько страшно выглядела эта невзрачная убийца. Поэтому он и глаз не сводил с банки. Каждая минута казалась ему часом, каждая тень отражалась на стене огромным, кривым силуэтом, с крыльями, наблюдающими за ним.       Борьба доводила до головной боли, смыкающаяся вокруг темнота поглощала с головой, дорисовывая новые линии и звуки. Рука сама потянулась к тряпичной самодельной крышке на горлышке банки, которую удерживала лишь тонкая резинка для волос Тоуки. Секунда промедления после открытия, и он чувствует, как пушистые, ворсистые лапки и бархатные крылья волочатся по его коже. Паника и ступор наступают быстрее, чем осмысление ситуации и ее решение, поэтому он может лишь наблюдать. Гнетущая тишина разбавилась учащенным дыханием, в унисон с биением сердца, отдающим гулкими ударами в ушах. Но страшного не произошло. Рука осталась на месте, кровь не брызгала по сторонам, лишая его жизни, а сознание словно освещало комнату солнечными лучами, тянувшимися по стене. Рассвет переливался по ее грустному окрасу. Смесь горького кофе, молотых зёрен, старых, обветшалых и пожелтевших страниц книги. Не красиво, но он не мог оторвать взгляда от ее расправленных крыльев. Теперь они поменялись местами — он рассматривал ее, а она пыталась отпугнуть хищника своими глазами. Он следил за ней до самого утра, пока не прозвенел первый будильник на телефоне отца. Опустил ее обратно в банку и наконец уснул, спокойно, без кошмаров и страха. Без мысли о том, что в будущем он еще не раз встретит рассвет с четырёхглазой бабочкой.