По имени.

— Скоро… превращусь. Они уже почти подходят к дому, когда Чико выдыхает это – тихо, едва слышно, тычась носом под ухо и пуская по коже Эндо ледяные мурашки. Мокрые руки сжимаются вокруг шеи Эндо крепче – то ли удушить, то ли прижаться ближе, не разобрать, но Ямато устроит любой из вариантов. От запястий до самых плеч по его тонкой коже ползут нежные алые чешуйки – Эндо бросает на них короткий взгляд, с восторгом рассматривая. Каждый раз как первый. — Уже почти пришли! — бодро кивает Эндо, ускоряя шаг. Тело болит нещадно – двухцветный пацан хорошо так его отпиздил – но боль эта приятная. Давно не было такой хорошей драки. Не так – давно после драки он не чувствовал себя настолько живым. Чика ничего не отвечает, только снова щекочет ухо едва слышным дыханием. Но это как раз привычно. Это – как и всегда. Чип противно пищит, открывая дверь подъезда. Эндо с силой толкает дверь ногой и проходит внутрь – лифт не вызывает, поднимается пешком. В их жилищном комплексе везде стоят камеры, но за них Эндо не беспокоится – когда он затаскивает Такииши в квартиру, тот ещё не до конца превратился. Да и не то чтобы русалки были каким-то секретом для мира – давно уже нет. У мифических существ давно уже есть те же права, что и у людей. Просто сам Такииши светиться не любит. Лишние вопросы – лишняя морока с трупами. Только когда Эндо опускает Чику на ноги в ванной, тот вдруг теряет равновесие – оседает, как стоял, не удержав превращения. Ещё бы – столько мок под дождем. Эндо успевает подхватить тяжелое тело, осев с Такииши на руках прямо на пол. Длинный алый хвост шлепается о кафель – штаны расходятся по шву и ненужной тряпкой комкаются где-то под бедрами. — Ванну хочу, — напоминает Такииши, прикрывая глаза, когда Эндо с кряхтением поднимается на ноги и смотрит на него сверху вниз. Тот так и лежит – на полу, занимая длиннющим хвостом с половину комнаты. — Наберу, — кивает Эндо с улыбкой. Насквозь мокрая майка липнет к телу. Эндо скидывает её небрежно перед тем, как склониться над ванной и врубить воду – чем горячее, тем лучше. Вода приятно журчит, забивая повисшую тишину. Чика лежит на полу, не открывая глаза – ни когда Эндо переступает через его хвост, кидая в ванну какую-то бомбочку с солью, ни когда он присаживается рядом на корточки, стирая с избитого лица грязь и кровь мягким влажным полотенцем – только морщит нос, дёргает лениво хвостом, шлёпая им Эндо по спине. Даёт стащить с себя безрукавку, обмыть тёплой водой. Позволяет опустить в ванну. Хвост уютно устраивается на дне, свиваясь полукольцами – длины ванны как раз достаточно, чтобы Такииши уместился целиком. Эндо специально выбирал вот такую – как раз для удобства в русалочьей форме. Окинув тёплым взглядом уютно пригревшегося в ванной Такииши, Эндо хлопает в ладоши довольно. — Ну, ты пока сиди, а я займусь ужином. Он уже разворачивается, чтобы уйти, когда вокруг запястья смыкаются тонкие холодные пальцы. Хватка стальная – не разжать, как ни старайся. Но Эндо стараться не будет – он каждое прикосновение Чики ловит, даже если это всего лишь удар. Но пальцы не пытаются сломать чужое запястье – лишь удерживают на месте. Такииши открывает глаза, приподнимается, глядя прямо на Эндо. Стылый янтарь радужки разливается огнём, когда он размыкает губы, негромко приказывая: — Останься... Ямато Эндо. Это второй раз. Такииши произносит его имя вслух – пусть вот так, нелепо, полностью – и в груди Эндо с треском взрывается давно окаменевшее сердце. Кажется, что ещё раз – и он сможет взлететь даже без чертовых крыльев. Такииши приказывает – и он подчиняется. — Одно твоё слово, — ухмыляется Эндо, оседая на пол – там же, где и стоял, будто ноги подкашиваются враз. Как пёс, он укладывает голову на бортик рядом с рукой Такииши, смотрит на него – снова расслабившегося, прикрывшего полыхающие огнём глаза. Он будет сидеть здесь – столько, сколько Такииши захочет. Будет рядом с ним – пока тот позволяет. И даже после. Пусть бьёт, пусть прогоняет – Эндо упрямый. Одно из его желаний уже исполнилось сполна – почему бы не сбыться и остальным? Ладонь Такииши вдруг приподнимается. Зависает в воздухе, как часть тела шарнирной куколки, которой обрезали все нити. Теперь кукле нужно двигаться самой, да вот незадача – она понятия не имеет, как и зачем. Такииши хмурится, ладонь подрагивает. Повисает вечным вопросом – быть или не быть? Мгновение – и тонкие пальцы зарываются в тёмные кудри. Эндо замирает, боясь даже дышать. Такииши гладит его, как гладит иногда бродячих кошек. Перебирает мокрые пряди пальцами, тянет неаккуратно, запутавшись в волосах, чешет короткими ногтями кожу. Это странно. До странного приятно – хочется запомнить этот момент навсегда. Такииши не любит прикосновения – не любил никогда – а теперь касается его сам. Хочется обхватить тонкое запястье пальцами, вжаться в ладонь, потереться об неё носом. Укусить, зализать виновато рану, выразить вот так, по-звериному, разрывающую сердце бурю эмоций. Но Эндо не двигается – только выдыхает едва слышно, когда Такииши, заскучав, замирает с ладонью в его волосах. Так тоже хорошо – так можно бессовестно на него смотреть. Разглядывать мерно вздрагивающие жабры, прорезавшиеся на тонкой шее, следить, как капли воды сбегают по рисунку чешуек, узором расползающемуся по светлой коже. Чешуя красная, словно кровь – выглядит так, словно Такииши вскрыл себе вены. Распорол бледную кожу тонким, острым ногтем, чтобы лежать в ванне, ловя последние мгновения вечности. Мертвенно-бледен. Убийственно-прекрасен. Кровь ему к лицу. Такииши в ванне может просидеть хоть несколько часов – русал, как-никак. А раз уж Эндо сидит теперь рядом, с едой придётся разбираться по-другому. — Доставку вызову, ладно? — предлагает Ямато, потянувшись за телефоном в карман. Цокает негромко – снова экран разбился. Придётся менять. Но работает – и сойдет. Стоит потом поискать телефон Чики в обрывках того, что осталось от его штанов – впрочем, не то, чтобы Такииши часто им пользовался. Разбитый экран не мешает заказать доставку – Такииши милостиво позволяет ему отвлечься, молчит согласно на коротко брошенное “Макдак?”, но потом снова тянет тёмную голову на бортик и запускает пальцы в растрепанные волосы. И смотреть на себя позволяет тоже. — Пялишься, — холодно выдыхает он парой минут спустя – словно чувствует кожей изучающий взгляд бирюзовых глаз и хитрую ухмылку. Эндо только пожимает плечами, не отрицая. — Ты красивый, — просто поясняет он. — А ты грязный, — бормочет Такииши, хмурясь. Эндо хохочет коротко. И правда – он успел только протереть лицо краем мокрой майки. А они ведь тащились на байке под дождем в другой район – ну, после того как ими основательно подмели дворик и крышу Фуурин. — Сакура меня хорошо повалял по школьному двору, — признается он, зажмурившись мечтательно. Сакура-Сакура-Сакура. Одни лишь воспоминания о том, какой огонь пылал в двухцветных глазах, пускает по коже дрожь. Сакура может сжечь собой весь этот чёртов мир – точно также, как Такииши. Эндо хотел бы на это посмотреть. Эндо хотел бы довести его до грани и швырнуть за неё, сломать, выпотрошить – потому что тогда у Сакуры ничего не останется. И – о, он был бы великолепен, сгорая дотла. Глаза Такииши вдруг приоткрываются. Пальцы сжимаются в чужих волосах крепче – Эндо смотрит на него и ловит недовольный взгляд потемневших глаз. Брови приподнимаются сами собой в легком жесте удивления. Чем Чика может быть недоволен? Упоминанием Сакуры, разве что?... — Тебе не нравится Сакура, Чика? — спрашивает он любопытно. И видит пробежавшую по красивому лицу волну непонимания – словно Чика и сам до конца не понимает свою реакцию. Такииши дергает носом, хмурится. Смотрит куда-то в сторону. Раньше – пару часов назад, с ума сойти, как быстро может всё поменяться – этот вопрос был бы глупым. Такииши проигнорировал бы его – может, даже вмазал за излишнее любопытство. Но после душеспасительных бесед чёртового Умэмии, кажется, Чика действительно начинал задумываться – нравятся ли ему люди? — Я не дрался с ним… — задумчиво произносит он. — Не знаю, — пожевав губами, Такииши смотрит требовательно на Эндо – выпытывает ответ одними глазами. — Он интересный? “Я хочу найти больше интересных людей” – так сказал Чика тогда, на крыше. Эндо улыбается мягко, глядя в горящие золотом глаза. — Думаю, да, — кивает он, вспоминая глаза Сакуры – те горели точно также. — Что-то в нем есть. Может, он тебе понравится, если ты познакомишься с ним поближе? Чика только задумчиво возводит глаза к потолку. Умэмия Хаджиме. Эндо Ямато. Хочет ли он добавить к ним Сакуру Харуку? Может быть. Если Ямато Эндо перестанет говорить о нём с таким восторгом. Так он должен говорить только о нём. Эндо только едва заметно качает головой. Гребаный Умэмия. Какой-то ебаный волшебник, не иначе. Надо настучать на него в Министерство Магии – нехуй порчу на людей наводить. Впрочем, Эндо бы сильно покривил душой, если бы сказал, что изменения, происходящие с Чикой, ему не нравились. Ему просто нравился Чика. Когда он называл его по имени или когда не обращал на него никакого внимания. Когда гладил его по волосам или когда выбивал из легких весь воздух острыми кулаками. Когда разглядывал с рассеянным выражением лица потолок ванной или когда любовался фейерверками, запрокинув голову к небу. — Ты грязный, — вновь обращая внимание на Эндо, вдруг повторяет Такииши. Дергает его за волосы – от души, не соизмеряя силу, заставляя поморщиться. — Залезай в воду. — Ну, меня второй раз просить не надо, — подмигивает Эндо и тянется расстегнуть ширинку – больше для того, чтобы увидеть, как Чика закатит глаза и отвесит ему затрещину, но Такииши снова его удивляет – только выжидающе пялится, не собираясь его останавливать. Чика до пиздеца странный – и Эндо очень хочется вернуться в школу и добить Умэмию, который, видимо, что-то повредил в красивой голове его Такииши, пока они дрались. Такииши, который не любил прикосновений. Который мог втащить с ноги за любую пошлую шутку (или с хвоста, тут как повезет). Такииши, который не выносил публичные бани – сейчас, кажется, реально предлагал им принять ванную вместе. Привычный мир не складывался картинкой, пазлы, неровно обрезанные, не сходились друг с другом. Наверное, из имеющихся деталек нужно было построить что-то новое, но вот проблема – Эндо понятия не имел, как. Слишком долго и кропотливо, годами, выстраивал то, что вот так просто пошло трещинами и рухнуло одним днём. Пальцы, сжавшиеся в волосах, напоминают о том, что Такииши его ждёт. А ждать он очень не любит. — Для того, чтобы я залез в ванную, знаешь, нужно меня отпустить, — ухмыляется Эндо, запрокидывая голову под требовательным прикосновением чужой ладони. Такииши недовольно хмурится, раздосадованный на вселенную за то, что она подкидывает ему такие квесты. Но пальцы неохотно разжимает, откидываясь на бортик. Журчит вода, скрипит лейка душа, шуршат скинутые на пол шмотки. Эндо быстро ополаскивается, смывая с себя грязь и кровь, и забирается в ванну, садясь напротив Такииши – тот успел выкинуть хвост за борт, щедро освобождая немного места. В воде – слегка остывшей до нормальной температуры “не адский котел” – и правда приятнее, чем на полу. Эндо прикрывает глаза, почти чувствуя, как медленно бледнеют синяки, а ссаженные костяшки затягиваются сами собой. У него регенерация была в принципе быстрой – спасибо матери, нурэ-онне, от которой ему достались лишь способность выживать в любой, даже самой ебучей драке, цвет глаз, тяга к мясу с кровью и, пожалуй, язык чуть длиннее, чем у обычных людей. А русалы быстро восстанавливались в воде. Приоткрыв один глаз, Эндо окидывает быстрым взглядом торс Такииши – синяков на нем уже и не видно. Но прописать Умэмии в ебало все же стоит. Взгляд мажет по потемневшим от воды огненным прядям и Эндо предлагает: — Вымыть тебе волосы? Такииши только коротко кивает, тут же ловко разворачиваясь к нему спиной. Длиннющий хвост шелестит чешуёй по мокрому полу. На пару минут всё возвращается в рамки прошлого. Чика молчит, пока Эндо наносит на длинные волосы шампунь, пока вспенивает его мягкими, аккуратными движениями. Застывает до идеального красивой статуей, из тех, что продают в приморских городках, откуда родом его родители. Нет, таких красивых статуэток просто не бывает – Чика был бы самой настоящей статуей божества. Ему бы поклонялись – и, если б это было так, Эндо был бы первым, кто преклонил перед ним колени. Длинные прядки лижут ладони пламенем, гладко скользя между пальцами. В том, чтобы мыть волосы Такииши, было для Эндо своё, отдельное удовольствие. Или сушить их. Или подкрашивать, когда тому вдруг хотелось обновить цвет. — Корни подкрасить надо, — замечает Эндо вслух, смывая с волос Такииши бальзам. Тот только дёргает плечом, ничего не отвечая. Эндо делает мысленную зарубку – купить краску. Может, даже завтра. — Можешь валяться дальше, — наконец кивает Эндо, закончив с волосами – и, не удержавшись, проводит в последний раз пальцами по длинным прядям. Вода окрасилась в розовый из-за потёкшей краски для волос, но, пожалуй, немного полежать было можно. Пока вода ещё теплая. Такииши оборачивается стремительно – Эндо почти ждёт удара, но Чика вдруг хватает шампунь с пола и тянет Эндо на себя за плечо с убийственной серьёзностью в глазах. — Теперь я, — бросает он коротко, выдавливая на ладонь шампунь. В голове снова коротит – в который раз за эту ебучую ночь Эндо замирает, как идиот, пока Чика не бьёт недовольно его поддых – вполсилы, так, чтобы Эндо склонился к нему ближе и тянуться было удобнее. Семь. Четыре. Девять. Пять. Ноль. Ноль. Один. Восемь. Номер телефона, который Эндо запомнил, только раз услышав, номер грёбаного Умэмии, чтобы он подавился своими помидорами и сдох. На кончиках пальцев подрагивает желание схватить мобильник, набрать восемь цифр и наорать на седого придурка. Может, он выращивает на своей крыше что-то запрещенное? Это, сука, отлично объяснило бы, почему он вечно такой спокойный. Если бы Эндо не знал, что Такииши не берут опиаты и галлюциногены – уже натравливал бы на Умэмию копов. Тонкие пальцы уверенно перебирают тёмные кудри – так, словно делали это сотни раз. Такииши молчалив и сосредоточен. Эндо не отрывает взгляда от его лица – пришлось сесть на пол, по другому с длиннющим неудобным хвостом было никак не уместиться, и сейчас Такииши прямо напротив него. Не рассматривать его было бы преступлением, пустой тратой времени, и Эндо смотрит. На угольно-чёрные пучки ресниц, слипшиеся от воды, на крошечную морщинку на лбу. На острый вздёрнутый нос, на узкие поджатые губы. На них Эндо останавливается надолго – всё смотрит и смотрит, не в силах оторваться. Вода заливает глаза, когда Такииши тянется за лейкой душа, чтобы смыть шампунь (телефонам, плавающим где-то по полу в луже воды, точно пизда), но отвести взгляд от этих чёртовых губ – настоящее богохульство. Эндо всегда хочется их поцеловать. И никогда не хватает смелости. Смешно – ему-то, отбитому на голову. Всё, на самом деле, достаточно просто – он знает, что самому Чике этого не нужно. Знал, по крайней мере, раньше. Но теперь из-за гребаного Умэмии грудную клетку изнутри оплетают гадкие ростки надежды. Блядский огородник. Эндо бы вырвать их с корнем, затоптать ногами. Так проще, так легче – не надеяться и не ждать. Любить и отдавать всего себя за просто так – потому что по-другому не может. И не надеяться на сраную взаимность. Он столкнулся с ебучим Умэмией всего на пару минут, а она уже проросла в нём. Гребаная надежда. — Есть хочу, — вздыхает Такииши с ноткой недовольства, наконец закончив, и откидывается на бортик ванны. Эндо тут же тянется к телефону, берет его мокрыми пальцами, тапая по разбитому экрану. Тот отвечает безмятежной темнотой. Ну точно сдох. А жаль. Неплохой был. И фотки там остались… надо бы вытащить из облака. — Доставка должна скоро приехать, — кивает он, и тут же из прихожей слышится звонок в дверь. — Вот. Уже приехали, — щурится он довольно. Вода стекает по телу, когда он поднимается на ноги. Обычно Такииши даже не подумал бы на него посмотреть. Но сейчас его взгляд жжет кожу – Эндо почти чувствует, как Чика его рассматривает. Словно касается вот так, одним взглядом, обводя силуэт каждой татуировки. Янтарные глаза плавит незнакомый Ямато огонь. — Нравлюсь? — игриво подмигивает Эндо, вставая в красивую позу – чтобы Такииши, раз уж так хочет, рассмотрел получше. Такииши хмурится. Сводит брови вместе до трогательной морщинки – словно пытается осмыслить концепцию слова “нравится”. Ему нравится бабл ти. Его он хочет выпить и съесть все желейные шарики. Он всегда его хочет – и его всегда мало. Хочет ли он съесть Эндо? Вода плещет за бортики, когда Такииши плавно скользит ближе, приподнимаясь на локтях. Он вдруг тянется к Эндо, склоняется к коже где-то на уровне бедра, и… с силой впивается зубами в кожу. Эндо успевает только вздрогнуть, приготовиться к удару, а потом – охуеть. Укус не особо сильный, но охренеть какой внезапный – Чика мог вмазать ему по яйцам, мог снести с ног, мог… да что, блять, угодно. А он, сука, укусил. С губ срывается смешок – невероятный, блять, человек. Эндо в восторге. Каждый гребаный раз. Такииши отстраняется также быстро, как и приблизился, всё ещё с задумчивым выражением на красивом лице. Смотрит на чёткий след от его зубов на чужом бедре. Выглядит почти так же хорошо, как парная татуировка. “Оторвать кусок не хочется, но кусать… забавно”, — заключает он мысленно. — “Ямато Эндо тогда вздрагивает и смотрит вот так. Смешно.”. — Нравишься, — наконец кивает он, опускаясь на бортик. Под истерично надрывающийся звонок двери, грохотом отдающийся в голову, Эндо медленно тянется за полотенцем, оборачивает его вокруг бедер, подхватывает окончательно сдохший от воды телефон – и тут же швыряет его на полку, чтобы хоть немного просох. Собственное отражение в зеркале коридора моргает ему ошалевшими глазами и безумной улыбкой, от которой курьер дергается, почти вталкивая в протянутую руку бумажный пакет с красной “М” на боку и убегает, позабыв о чаевых. В животе мечутся бабочки – но не те пархатые твари, нет, настоящие стальные ножи. Вот-вот, кажется, прорвут живот острыми лезвиями, вырвутся наружу и все увидят плюхнувшиеся на пол гнилые кишки. Кожу всё ещё покалывает от укуса. Пока следы не сошли, Эндо хочется схватить машинку и выбить чернилами по контурам острых зубов тату. Так это абсурдное мгновение останется с ним навсегда. Но Такииши голоден, он ждёт его в ванной, и, закатывая в дальний угол головы клубок спутанных мыслей, Эндо оставляет пакет с едой на столе кухни, чтобы вернуться в ванную. Пока он забирал еду, Такииши успел спустить воду и смыть с себя остатки соли от бомбочки и потеки краски. Эндо подхватывает с полки мягкое полотенце, помогая Чике вытереться насухую – и только тогда хвост исчезает, превращаясь в обычные (самые красивые) человеческие ноги. Не заморачиваясь тем, чтобы обернуться полотенцем, Чика потягивается лениво и уходит в комнату за одеждой. Каждый миллиметр его идеальной спины Эндо в сотый, в тысячный раз запоминает взглядом. У змей (даже если змеи они лишь наполовину) хорошая память – пожалуй, даже слишком хорошая. И всё же Эндо не может каждый раз не замирать, облизывая взглядом трогательные (жаль, что не от слова трогать) ямочки на пояснице, ровные длинные ноги, округлые ягодицы, которые так хотелось бы сжать в руках. Они идеально лягут в его ладони – Эндо не проверял, но почему-то в этом уверен. Такииши идеален – от кончиков волос до пальцев на ногах. А значит, идеально подойдет и ему – это простая математика. Когда Чика приходит на кухню, уже одетый в одну из своих пижам с принтом леопарда, еда уже на столе. Он плюхается на высокий барный стул, тянет к себе свой филе-о-фиш, фри и клубничный макфлури, и Эндо торопливо тянется за пультом, отворачиваясь, чтобы не видеть, как Такииши макает картошку в мороженое. Каждый блядский раз его неизменно от этого передергивало. Что поделать – у всех русалов были специфические вкусовые предпочтения. Готовить для Такииши иногда было той ещё морокой, но Эндо не жаловался. Щёлкая кнопками пульта, Эндо включает первое попавшееся аниме по телеку. Если Чике не понравится, он скажет переключить, понравится – будут смотреть. Чика молчит – пялится в экран, глядя, как один из героев взлетает на трессах в воздух, размахивая острыми мечами, и бьёт какого-то огромного гомункула. Значит, нравится. Можно и поесть. Эндо не умеет молча смотреть – комментирует сюжет с набитым бургером ртом, получая редкие ленивые пинки по лодыжке. Ему нравится подружка главного героя, в красном шарфе с карешкой. Молчаливая, сильная и красивая – ну точно как Чика. Он ворчит, плюясь картошкой, что главный герой размазня и её точно не заслуживает – пусть он лучше, вон, своего другана-блондина засосет, и Чика на удивление его не пинает – видимо, Микаса и ему понравилась. Сидеть и есть вот так уютно и привычно. Эндо наслаждается этими минутами почти домашней тишины под бормотание телека и шуршание бумажных оберток. Ещё бы на столе были не бургеры, а стейк слабой прожарки, чтобы кровь текла по подбородку – было б вообще заебись. — Хочу спать, — наконец поев, вздыхает устало Чика. И плавно спрыгивает на пол. Эндо тут же щелкает пультом, выключая телевизор. Смотрит на время – уже скорее утро, чем ночь. Но, блять, что это была за ночь… – Да, пора бы уже, — кивает он, тоже поднимаясь из-за стола. Сгребает небрежно все обертки в бумажный пакет, вытирает пальцы салфетками. — Спокойной ночи, Такииши. Иди, я всё уберу и лягу спать тоже. Тонкие пальцы крепко смыкаются вокруг запястья – как тогда, в ванной. И смотрит Такииши все также упрямо. — Нет, — хмурится он, глядя исподлобья. — Со мной. Мир снова щелкает прогружающейся картинкой, как плохая видеоигра. “Со мной”. Что, чёрт возьми, это значит? Эндо просто тупо перебирает ногами, пока Такииши тянет его за собой в комнату, всё ещё слабо соображает, когда тот толкает его на свою постель и забирается на неё сам, ложась рядом. А. Вот что значит “со мной”. Такииши сворачивается на краю кровати в клубок, отворачивается, полностью игнорируя Эндо. Тот по-тупому смотрит в пустоту, моргая через раз. Не то, чтобы они не спали в одной кровати раньше. И не такое было. Но сейчас у них достаточно денег, свои, разные комнаты, и всё же Такииши хочет… спать с ним. Вот же чёрт. Конкретный один седой чёрт. Умэмии, наверное, здорово икается – до того часто Эндо вспоминает его этой ночью. Надежда – такое чувство. Хрен его заглушишь. Эндо жмурится, сглатывает с усилием, но гортань всё равно рвут оплетающие тело тонкие ростки, дрожащие бутонами на кончиках пальцев. “Он-хочет-меня-рядом-я-ему-нужен” – колотится нервно сердце. Эндо распахивает глаза – они быстро привыкают к темноте, спасибо змеиным генам. Оглаживает взглядом узкую спину, выступающие под футболкой лопатки. Такииши накрыт одеялом едва ли до колен – замерзнет же, глупый. Пальцы дрожат от желания прикоснуться. И… блять, а что он теряет? Если и вмажет – плевать. Эндо не считает себя мазохистом – не его вина, что Такииши вот такой. Невозможно красивый, космически сложный, до дрожи любимый. Кровать тихо скрипит, когда Эндо подползает ближе – змея, затаившаяся перед броском. Секунда – и талию Такииши обвивает тяжелая рука, припечатывая его к тёплому телу. Эндо замирает – даже сердце, кажется, прекращает выстукивать что-то до дрожи влюбленное в вывороченной до остовов грудной клетке. Такииши не протестует. Ворочается немного, тянет одеяло выше. Выпрямляет ноги, переплетая их с ногами Эндо – от этого у Ямато внутри что-то, кажется, немного сгорает, заставляя щёки вспыхнуть ярче пламени чужих волос. Наконец, удобно устраивается и снова затихает. — Спокойной ночи… Эндо Ямато, — выдыхает он тихо, катая чужое имя по языку. Улыбка рвет губы. Эндо думает, что стоит все же сказать Говноумэмии “спасибо”. Перед тем как въебать, разумеется. Третий раз. Это третий раз за вечер – за всю, блядь, жизнь – когда Такииши называет его по имени. Эндо будет считать каждый – до тех пор, пока не поверит, что все это взаправду. В то, что он, кажется, нужен. Кажется, интересен. Кажется, хоть немного, хоть самую малость, нравится Чике. — Спокойной ночи… Чика, — выдыхает он в ответ, пряча полыхающее лицо в огненных волосах. И – чёрт подери – искренне улыбается.