Алые полосы

      Что ж, это было плохо. Очень плохо. Йокубас смотрел на Лукаса и не понимал, на чем сосредоточиться: на крови, текущей по его ноге, на его трясущихся руках, которыми он теперь цеплялся за бортик умывальника, или на взгляде. Лицо Лукаса он видел лишь в отражении зеркала, мутного из-за пара и влажности, но размытого отражения было вполне достаточно, чтобы понять — Лукас паникует, причем по-настоящему, а не так, как было в ту ночь, когда Йокубас попытался коснуться его под одеждой.       — Не смотри, не смотри, — продолжал бормотать Лукас.       Картина казалась пугающей, безумной даже. Йокубас точно не был готов это увидеть. Хотя, наверное, невозможно подготовиться к такому. И все же он разозлился на самого себя за то, что раньше ничего не предугадал, не смог разглядеть, насколько сильно Лукас нуждается в помощи. А ведь это было очевидно. Теперь, по крайней мере, Йокубас думал именно так и винил себя. Неужели за те два года, что они знакомы, он действительно ни разу не предположил, что за депрессивными текстами песен может скрываться что-то еще более депрессивное?       Мыслей в голове Йокубаса было слишком много, но все они казались бессмысленными. Лишь одно он осознавал отчетливо — он никогда с подобным раньше не сталкивался, поэтому, возможно, и не знал, как реагировать. Нет, в теории, он понимал, что такое селфхарм. Поведение, при котором человек сам себе наносит увечья. Однако это было для него чем-то настолько далеким, что Йокубас о таком даже не задумывался.       В его близком окружении не было людей, страдающих этим. До сегодняшнего дня. Либо же он просто не знал. Но не суть. Один раз Йокубас сталкивался с чем-то подобным только в старшей школе, когда его одноклассница поцарапала себе руку иглой циркуля после того, как ее парень бросил. Но тогда ему это не показалось чем-то серьезным, он решил, что это напускное. Все над поступком той девочки смеялись. Зря, наверное.       Был еще один случай. Пару лет назад, когда Йокубас решил получить права и отправился проходить обязательную медкомиссию, психиатр попросил его показать руки. Он понял зачем это надо было, лишь когда вышел из кабинета с заветной справкой о том, что он нормальный. И посмеялся. Конечно, он нормальный, он бы не стал себе руки резать. Но, справедливости ради, Лукас тоже руки не трогал, а вот его ноги были покрыты хаотичным узором из шрамов и… выходит, что он ненормальный?       Нет. Йокубас не хотел так считать. Лукас нормальный, он просто… просто что?       Прямо сейчас нормальным Лукас не выглядел, точнее, это ситуация не выглядела нормальной. Внутренний голос Йокубаса кричал: «Так не должно быть! Это неправильно! Почему он это сделал? ПОЧЕМУ, БЛЯТЬ?!» — ответа не было.       Йокубас глубоко вздохнул. Провел рукой по волосам. Излюбленный прием Лукаса. Ему это помогало успокоиться, но Йокубасу не помогло. Он как нервничал, так нервничать и продолжил, к слову, не имея на то никакого права.       Он не сразу услышал, что тихий шепот Лукаса стал другим, добавилась еще одна фраза:       — Не смотри, не смотри, я сейчас уйду.       Лукас потянулся к своим промокшим джинсам, валяющимся на полу. Он намеривался их надеть, но выронил из рук, опять попытался поднять. Выглядел он так, словно вот-вот потеряет сознание или же окончательно шагнет в пропасть безумия. Еще одна попытка взять джинсы обернулась провалом.       — Стой, — попросил Йокубас совершенно неуверенным голосом.       Лукас его даже не услышал, продолжил повторять:       — Я сейчас уйду, уйду…       — Перестань! — Йокубас хотел, чтобы это прозвучало твердо, но больше походило на мольбу.       Лукас не слышал его до тех пор, пока Йокубас не схватил его за плечи. Тогда Лукас начал вырываться. Он дергался, пытался оттолкнуть руками, но они плохо слушались. Его ощутимо трясло, лицо побледнело, а взгляд в панике бегал в разные стороны.       — Пусти! — голос Лукаса совался на крик, слишком высокий и непривычный. — Отстань! Оставь меня!       Теперь происходящее напоминало приближение истерики. Йокубас и сам будто бы к ней приближался, но он нашел в себе силы крепко сжать Лукаса в объятиях, лишая его последней возможности вырваться. Однако Лукас продолжал, будто не ощущая теплых рук, что надежно держали его, не давая упасть.       — Перестань, — потребовал он, и уже мягче добавил: — Тихо ты, все в порядке. Я здесь.       Еще несколько мгновений Лукас продолжал вырываться, но после обессиленно расслабился, уронил голову на плечо Йокубаса, но дрожать не перестал.       — Оставь меня, — попросил он, чуть ли не плача.       — Не оставлю.       В этом Йокубас ни капли не сомневался, как бы сильно увиденное его не шокировало. Он не понимал, не знал, что ему делать, но в одном он был уверен — Лукаса он не бросит. Причин не имелось. Йокубас не из тех, кто сдается, он не отступит, не будет бежать от трудностей. Он найдет выход.       Хотя, выполнить просьбу Лукаса было бы проще всего. Просто дать ему сейчас уйти, а после… сделать вид, что ничего не было. Забыть о том, что их связывало, и остаться друзьями, а если не друзьями, то просто напарниками, играющими в одной группе. Смешно. Разумеется, Йокубас не смог бы так поступить, только не с Лукасом, который был ему по-настоящему важен. В которого он был влюблен. Которого он любил.       Странно, наверное, осознавать что-то настолько серьезное в столь неподходящий момент, но Йокубас осознал. Крепче прижал Лукаса к себе, погладил его по волосам и понял, что любит. «Да, — произнес он про себя, — я люблю его, и я сделаю все возможное, чтобы помочь ему». Ноющая боль вспыхнула в районе сердца. Вопрос о том, что Йокубас может сделать, оставался открытым.       Много времени прошло. Пар в воздухе растаял. Комната наполнилась прохладой, проникшей откуда-то из коридора. Оно и неудивительно, конец апреля выдался непривычно холодным, а отопление давно отключили.       — Лукас, ты как? — осторожно спросил Йокубас.       — Никак, — простонал тот. — Ты не должен был увидеть.       — Давай успокоимся.       Йокубас эту фразу адресовал им обоим. Успокоиться — это первое, что нужно сделать. В критических ситуациях нельзя поддаваться панике. Так написали в буклете, который Йокубас недавно обнаружил в почтовом ящике. Там правда было что-то про войну и аварию на атомной электростанции, но не суть, критическая ситуация есть критическая ситуация. Действовать нужно постепенно, решая одну проблему за другой. Какая проблема первая? Точно, капли крови на светлой плитке, уже начавшие высыхать.       Отстранив Лукаса от себя, Йокубас усадил его обратно на бортик ванны.       — Не дергайся, — попросил он, надеясь, что его услышат.       Лукас вряд ли услышал, но попыток сбежать больше не предпринимал. Теперь он выглядел совершенно потерянным, взгляд не выражал почти ничего, кроме пустоты. Он будто потерял все, что ему когда-либо было дорого. А Йокубас даже не знал, как к этому отнестись. У него не получалось представить происходящее в голове Лукаса. Но это и не важно. Сейчас не важно.       Йокубас достал аптеку из шкафчика над ванной, благо хранил ее именно там, а не в каком-нибудь другом месте, и опустился на колени перед Лукасом. Так удобнее. Он отклеил пластырь, который Лукас неудачно наклеил сам, обработал раны ватой, смоченной в перекиси водорода. Йокубас старался действовать по инерции, представлял, что выполняет рядовую повседневную задачу, вроде мытья посуды. Не помогало. Вид двух свежих порезов ранил, причиняя почти физическую боль. Йокубас невольно представил, как Лукас сделал это. Интересно, когда все случилось? И чем это он? Нож? Лезвие? А остальные порезы, уже зажившие… Йокубас даже не смог их посчитать, сбился на двадцати с небольшим. Как давно Лукас вообще этим занимался? И, главное, зачем?       Зачем?!       Почему?       Йокубас удивился от того, что лишь сейчас задался этим вопросом, хотя сделать это должен был в первую очередь. Это ведь самое важное. Необходимо было понять, что заставило Лукаса причинять себе вред. Он не любил себя настолько сильно? Или не нашел другого способа справится с болью? Или… хотел свести счеты с жизнью? Впрочем, те шрамы, которые Йокубас видел, не были похожи на попытку самоубийства, но они не означали, что ее не было. И тут он вдруг понял, что не знает о Лукасе практически ничего. Они уже два года знакомы, теперь даже встречаются вроде как, а он так и не узнал ничего. Лукас молчал постоянно, а Йокубас боялся спросить, боялся перейти границы. Зря. Но ничего, теперь они точно поговорят. Желательно прямо сейчас.       Поддавшись какому-то порыву, Йокубас провел кончиками пальцев по белым шрамам. Казалось, что каждый из них отпечатался на его душе, но он не позволил страху и печали захлестнуть свой разум. Он спокойно достал два пластыря, заклеил порезы и погладил Лукаса по колену зачем-то, после чего поднялся на ноги.       — Поговорить надо, — вздохнул он, не узнавая собственный голос.       Лукас никак не реагировал. Только тогда, когда Йокубас протянул ему домашние штаны, покорно надел их и также покорно вышел за ним на кухню. Точнее, Йокубас просто взял его за руку и отвел туда, усадил на стул, налил в чашки воду из чайника, уже переставшую быть кипятком, но все еще теплую.       Сердце колотилось в груди, ладони вспотели. Йокубас не помнил, когда в последний раз так сильно нервничал. А может он и не нервничал никогда столь сильно, но все бывает впервые. Хорошо, что трудности его не пугали. Он всегда верил в свои силы и знал, что если не справится с чем-то, то попробует вновь. Когда-нибудь точно получится.       Йокубас опустился на соседний стул. Провел рукой по волосам. Кажется, этот навязчивый жест теперь был обречен остаться с ним навсегда.       — Я… я не знаю, с чего начать, — честно признался Йокубас, тут же поспешив добавить: — Но все в порядке, ты, главное, не нервничай.       Он не ожидал, что Лукас заговорит, но тот заговорил. Его голос был лишен всяких эмоций. Звучал он монотонно, так, будто принадлежал не человеку.       — Прости. Мне жаль, — произнес Лукас, глядя куда-то в сторону. — Нам теперь придется убытки возмещать, но ничего, я что-нибудь придумаю. Возьму кредит или…       — О чем ты? — перебил Йокубас, до конца не веря, что ему не послышалось.       — Ну, Евровидение.       — Что?       — Прости, — повторил Лукас.       Прошло минуты две, если не три, прежде чем Йокубас понял, на что Лукас намекает. Он, наверное, решил, что их поездка в Швейцарию накрылась медным тазом, и это даже смешно было. Смешно в том, плане, что бывают ситуации, когда плакать надо, но почему-то смеяться начинаешь.       — Не знаю, как ты до этого додумался, но с нашей поездкой на Евровидение все будет хорошо! — твердо произнес Йокубас, ни капли не сомневаясь в своих словах. — Но сейчас не об этом.       — Я уйду, — сказал Лукас, совсем его не слыша.       Йокубас не намеревался выпускать его не то что из своей квартиры, но даже из этой комнаты. Однако все равно звучало жутко, особенно если воспринимать фразу в контексте жизни Лукаса.       — Никуда ты не уйдешь, — констатировал Йокубас.       Он накрыл ладонь Лукаса, лежащую на столе, своей, крепко сжал ее. Поводов для радости очевидно не имелось, но он порадовался тому, что, кажется, смог успокоиться и теперь чувствовал себя намного более уверенно.       — Прости. Я тебе противен. Но я больше не буду тебе мешать. Я уйду.       — Перестань, — попросил Йокубас, еще крепче сжимая его руку, до боли. — Лукас, хватит. Приди в себя, прошу. Посмотри на меня.       Удивительно, но Лукас поднял голову, встречаясь с Йокубасом взглядом. По спине последнего прошел озноб. Он привык к печали в глазах Лукаса, но он никогда не видел в них настолько глубокой грусти. И все же это лучше, чем нездоровое равнодушие.       — Ты мне не противен, слышишь?       Для Йокубаса это было чем-то предельно очевидным. Да, он испугался, он был в шоке, но он не испытывал ничего, похожего на отвращение. Не считал Лукаса неправильным или ненормальным. Он считал, что Лукас нуждается в помощи, не более того. И он был готов ему помочь, пусть так и не понял, что для этого нужно сделать. Единственное, что он мог — сохранять спокойствие и решать проблемы по порядку.       — Давай так, — предложил он, — я задам тебе пару вопросов, просто чтобы мы начали говорить, а потом… потом все будет нормально, клянусь. Ты готов?       Лукас кивнул, но скорее ради того, чтобы он него отстали, а не из искреннего желания вести диалог.       — Скажу сразу, я не был готов к тому, что увидел. Типа… я пиздец как испугался, если честно, — Йокубас вздохнул, как бы он ни пытался быть хладнокровным, эмоции все равно лезли наружу. — Но ты в этом не виноват. Я бы все равно узнал. Когда ты собирался мне рассказать?       — Никогда, — Лукас горько усмехнулся.       — Но…       Лукас перебил Йокубаса. Дальше, вдруг став излишне многословным, он на одном дыхании выпалил все, что думал.       — Ты не должен был узнать. Мы вообще не должны были встречаться. Я дурак, зря согласился. Но я… не смог отказать. Мне так этого хотелось. Прости. Мне было очень хорошо с тобой, ты… ты добрый, милый, ты мне нравишься или… я не знаю, как надо говорить о таком, но ты реально мне нравишься. Я решил, что до Евровидения могу себе позволить быть с тобой, а потом… ну, ты бы в любом случае меня бросил.       — Я тебя не брошу, — пообещал Йокубас.       Хотел бы он обрести счастье от того, что наконец узнал о взаимности их чувств, но было как-то не до счастья.       — Бросишь, — хмыкнул Лукас. — Все бросают.       — А я не брошу.       Лукас опять болезненно усмехнулся. Он разомкнул губы, намериваясь еще что-то сказать, но Йокубас его опередил. У него не осталось ни сил, ни желания выслушивать попытки Лукаса решить все за него.       — Я тебя не брошу, — повторил он, посмотрев Лукасу в глаза. — Я говорю это прямо сейчас, слышишь? Я все видел, и я тебя не бросаю. Я знаю, что легко не будет. Да блин, я всегда это знал, но быть с тобой — это мой выбор, понимаешь? Я этого хочу, хочу быть с тобой.       Лукас переменился в лице. От напускной уверенности ничего не осталось. Он опустил голову, скрывая глаза за длинной челкой и обреченно вздохнул.       — Зачем? Я же… я ненормальный.       Он провел рукой по бедру, в том месте, где под слоем ткани кожу украшало множество шрамов.       — Нет, — покачал головой Йокубас, — ты нормальный.       — Нормальные люди так не делают.       — Мне все равно. Уверен, у каждого, кто так делает есть свои причины, но… почему ты это делаешь?       Йокубас сильно сомневался, что Лукас ответит. Подозревал, что уйдут дни или недели. Уже был готов ждать столько, сколько потребуется. Однако все сложилось иначе. Лукас, явно превозмогая самого себя, снова посмотрел на него. В глубине голубых глаз Йокубас увидел, как рушится некая незримая, но фундаментальная стена. Что-то треснуло у Лукаса внутри, разбилось на множество мелких осколков. А потом он рассказал:       — Я не знаю, — тихим голосом признался он. — Не могу объяснить. Это еще с детства, наверное. Мне легче, когда я причиняю себе вред или… я не знаю, не знаю! Мне всегда грустно, ладно, почти всегда. Так не должно быть, но я такой. Возможно, у меня депрессия или шизофрения, или… я просто больной, не знаю, — Лукас убрал челку с лица. — Мне кажется, я всю жизнь пытаюсь справиться с этим, но у меня не получается. Все, что я делаю, я делаю, чтобы не чувствовать это. Я не помню, с чего начал, но когда-то я взял канцелярский нож, ну и… мне стало так приятно от этого. Боль, кровь — это красиво что ли. Это единственное, чего я заслуживаю, — губы Лукаса задрожали так, будто он вот-вот заплачет. — Мне хочется, понимаешь? Но у меня нет причин. Если бы со мной случилось что-то ужасное… Иногда я мечтаю, чтобы со мной случилось что-то ужасное, тогда у меня хотя бы было оправдание, но его нет! Я просто такой. Ненормальный.       Йокубас и сам был близок к тому, чтобы заплакать. Ему было невыносимо слышать все эти кошмарные слова. Ему хотелось просто взять и обнять Лукаса, доказать ему, что он ничего этого не заслуживает, но Лукас продолжал говорить, и Йокубас его не отвлекал.       — Мне больно. Не знаю, как это объяснить, но мне больно где-то здесь, — Лукас коснулся груди, после чего опять провел рукой по волосам. — А когда я беру что-нибудь острое и режу… боль, она проходит. Становится так легко, как будто меня не существует. Я бы хотел не существовать. Не умереть, нет, просто быть кем угодно другим, но только не собой, — губы Лукаса изогнулись в вымученной улыбке. — Ты, наверное, не понимаешь, что я говорю. Я и сам не понимаю. Это все такой бред, но я ненавижу себя. Ненавижу! Я не хочу быть собой!       Йокубас схватил Лукаса за руку, которой он постоянно трогал свои волосы, тоже сжал ее, попытался переплести их пальцы, но Лукас не дал, лишь вцепился в него, подобно утопающему, который хватается за свой последний шанс спастись.       — Я пытался что-то с этим сделать, правда пытался. Но… знаешь тот мост, где набережная заканчивается? Не со стороны парка, а… с другой стороны. Ну тот мост, под которым еще висит странный арт-объект в виде железного шара? Ну ты понял, наверное. Я раньше часто там гулял и все думал о том, чтобы прыгнуть, именно с того моста, не знаю почему. Или резать не ноги, а руки, вены вскрыть типа. Или под поезд. Или с крыши. Да не важно, но… я не хочу этого. Я не перестану быть собой, даже если умру. Даже это не поможет. Ничего уже не поможет.       Йокубас чуть было не закричал, срывая голос: «Я тебе помогу! Я все для тебя сделаю, ты только живи, только перестань причинять себе вред», — но он продолжал молчать, внимательно вслушиваясь в каждое слово Лукаса.       — Ты прав, если думаешь, что я слабак. Но… я пытался справиться. Можешь не верить, но я пытался. Когда-то я надеялся, что все само пройдет. Мама раньше говорила, что это подростковая дурость, я ей верил, но она, кажется, обманула меня. Я пытался уйти в музыку, надеялся, что так моя боль исчезнет, но она не исчезает. Блять! — Лукас выдержал паузу. — Я даже к мозгоправу пару лет назад пошел, думал, меня в дурку положат, но я даже ничего ей рассказать не смог. Даже ей не признался, а потом, как только вышел, сбежал в туалет прямо в клинике и достал лезвие. Раньше всегда его под чехлом телефона носил. Теперь нет, теперь оно в кошельке, — он засмеялся. — Еще я пытался с людьми отношения строить, думал, что, если кто-то примет меня таким, какой я есть, все пройдет. Но все меня нахуй послали, и были правы. А ты… Йокубас, я знаю, что ты рядом, но… я боюсь, не могу тебе ничего рассказать, вдруг и ты исчезнешь. Хотя, это уже случилось. И это, блять, конец! Теперь точно с моста придется прыгнуть, — Лукас продолжал смеяться, но это уже была откровенная истерика. — Я… я так себя ненавижу. Ненавижу! Ненавижу!       Йокубас встал на ноги, поднял Лукаса со стула и обнял его, зная, что больше никогда не отпустит.       — Ты себя ненавидишь, — медленно произнес он, — а я люблю тебя.       Он был почти уверен, что Лукас его не услышит, но тот всхлипнул, уткнулся лицом в его плечо, и выдавил из себя:       — Такими словами не разбрасываются.       — Не разбрасываюсь, — поклялся Йокубас.       Лукас заплакал. Футболка Йокубаса промокла очень быстро. Сначала это были просто слезы, потом рыдания. Йокубас гладил его по спине, по голове, хаотично перемещая руку. Многое ему хотелось сказать, но он молчал. Понимал, что Лукасу сейчас только его тихая поддержка и нужна. Остальное потом. А сейчас пусть просто поплачет. Ему надо.       Отчасти Йокубасу казалось, что он находится в каком-то кошмарном сне, но, с другой стороны, он испытал некоторое облегчение. И все вдруг встало на свои места. Пазл сложился в единую картинку. Теперь Йокубас все понимал. И отстраненность Лукаса, и его нежелание торопить события, и страх прикосновений. Все.       Часы, висящие на стене, мирно тикали. Время бежало вперед, но для них оно будто бы остановилось. Йокубас не знал, сколько продолжались слезы Лукаса, но однажды они должны были иссякнуть. Так и случилось. Лукас, уже давно перестав всхлипывать, попытался отстраниться. Йокубас не стал его держать, отпустил, но только из объятий, в остальном он действительно больше никогда его отпускать не планировал. Лукас вздохнул, попытался вытереть лицо, красное и опухшее, отвернулся.       — Я, наверное, пойду, — сказал он.       — Нет, — твердо возразил Йокубас, усадив Лукаса обратно на стул.       Дрожащей рукой тот взял чашу, сделал несколько глотков уже остывшего чая.       — Выслушаешь меня? — осторожно спросил Йокубас, пытаясь понять, в каком сейчас Лукас состоянии.       Он задумался, но все же утвердительно кивнул.       Для Йокубаса сейчас настал самый важный и ответственный момент. Нужно было подобрать правильные слова, которые четко дали бы Лукасу понять всего его мысли и чувства, которые не ранили бы еще больше. Сперва Йокубас очень нервничал, но успокоился, как только начал говорить. Он доверился своему сердцу, зная, что оно его не подведет.       — Спасибо, что признался, — начал он, — я ценю это. А теперь постарайся меня услышать. Пожалуйста, — Йокубас взял Лукаса за руку. — Скажу сразу: я принимаю тебя таким, какой ты есть. Понимаю, ты можешь прямо сейчас не поверить, но я и не требую. Я дам тебе время и буду рядом.       Во взгляде Лукаса, который он больше не прятал, появилось что-то живое. Надежда будто бы.       — Мне грустно за тебя, но я всегда предпочитал верить в лучшее, ты же в курсе. Теперь тоже верю. Ты сказал, что пытался найти человека, который тебя поймет. Ты его нашел. Знаешь, так бывает, сто раз не получается что-то сделать, а на сто первый раз выходит. Ты, главное, не сдавайся. А… это… эти шрамы, твои шрамы, они меня ничуть не пугают, поверь. И, повторюсь, никакой ты не ненормальный, ты у меня творческий, замечательный, лучший, ты — это ты, Лукас. Я в тебя такого влюбился.       Из глаз Лукаса вновь потекли слезы, но теперь они были совсем другими, способными смыть боль.       — Хотелось бы, конечно, попросить тебя никогда больше не вредить себе и ни про какие мосты не думать, но я понимаю, что так не бывает. Но давай договоримся, если ты будешь чувствовать себя плохо и снова захочешь что-то такое сделать, просто позвони мне, я обязательно приеду, побуду рядом. Или ко мне переезжай, но это ладно, не будем пока вперед забегать. Я что хочу сказать… На самом деле, я пока не знаю, что делать, ты уж прости, но я обязательно придумаю. И еще. Ты сказал, что пытался за помощью обратиться. Это очень похвально. Не получилось, ну и не страшно, в следующий раз получится. Я не про психушку, если что, но… думаю, в твоей ситуации лучше действительно специалистами не пренебрегать. Не считай себя ненормальным. Ты не ненормальный, Лукас, тебе просто сложно, и это нормально. Нормально нуждаться в помощи.       Йокубас сомневался в правильности своих слов, но ощущения, что он теряет контроль над ситуацией у него не было. Лукас, кажется, даже услышал его. Он больше не выглядел растерянным, наоборот, в его взгляде читалась некоторая осознанность.       — Быстро не будет, легко тоже, но надо с чего-то начинать. Хорошо, что ты мне все рассказал, теперь мы обязательно справимся. Мы. Ты и я.       Лукас с чем-то боролся, возможно, с собственными убеждениями, преследовавшими его долгие годы, но он одержал верх. Он попытался их победить, по крайней мере.       — Правда? — переспросил он, смахнув слезинки с лица.       — Правда, — уверенно кивнул Йокубас.       — Но… как? Почему ты хочешь быть со мной после… после всего этого?       Потому что… Йокубас мог бы еще несколько десятков минут перечислять причины, снова и снова повторять, какой Лукас у него замечательный, какой талантливый, какие у него красивые глаза и прекрасные волосы, но не стал. Говорить вдруг перехотелось. Кажется, лимит слов на сегодня был исчерпан. К тому же все эти слова сводились к одному — к тому, что Йокубас Лукаса любил.       Вместо всяких слов он наклонился к Лукасу, мягко обхватил его лицо руками и поцеловал губы, соленые от слез. Лукас ответил на этот поцелуй с таким упоением, будто мечтал об этом всю свою жизнь. Хотя, он ведь правда мечтал. Мечтал найти человека, который сможет понять его и принять. Мечта сбылась.       — Вот поэтому, — прошептал Йокубас.       Он отстранился, но лишь на пару миллиметров, чтобы сразу после поцеловать еще раз. Целовались они так же долго, как и плакали. Оба. Йокубас не сразу понял, откуда взялась влага на его щеках. Оказалось, это были его собственные слезы. Он их больше не сдерживал.       Потом, когда им обоим уже стало намного лучше, Йокубас задал последний серьезный вопрос на сегодня. Решил, что лучше спросить сейчас, чтобы наверняка со всем разобраться. Он посмотрел на Лукаса с любовью, спросил так, чтобы не давить, чтобы спокойно и тихо.       — Ну так что? Мы теперь вместе?       Ответом стал еще один поцелуй.       Конечно, то было лишь начало. Йокубас всегда это понимал, понимал и сейчас — с Лукасом легко не будет. Вероятнее всего, эти отношения станут одним из самых трудных испытаний на его жизненном пути, но он был готов. Внутренний голос попытался что-то возразить в своей привычной манере, но Йокубас слушать его не стал. Никакие трудности его не пугали, он ко всему на свете был готов, особенно сейчас, когда они с Лукасом друг другу признались. И пусть это признание было совсем не таким, как Йокубас когда-то себе воображал, он верил, что они справятся, несмотря ни на что. Он продолжал целовать родные губы и знал, что однажды все у них будет хорошо, и новые раны больше не будут появляться на светлой коже. Единственной алой полосой останется лишь красная нить, связавшая их друг с другом. Отныне и навсегда.