Взгляни на меня

Предыстория Осаму Дазая. Последние годы интересы Осаму вращались исключительно вокруг алкоголя, увечий и мыслей о самоубийстве. Безусловно, и раньше они были не так велики, но с переездом в съемную квартиру он находил утешение лишь в выпивке. На работе — желание выпить. Прогуливаясь с приятелями — жажда напиться. Только переступает порог квартиры — хлещет виски из горла, словно воду. В один из таких вечеров, когда изматывающая работа и мысли о собственном существовании окончательно удушают, шатен, не теряя ни минуты, резко сбрасывает обувь в прихожей и устремляется к заветной бутылке крепкого алкоголя. Дотягиваясь без труда до верхней полки он нащупывает аптечку, следом доставая из неё явно превышающее количество нормы определённых препаратов. С одного замаха вкидывает горсть себе в рот и быстренько запивает, дабы не чувствовать эту противную аптечную горечь. В порыве всего этого безобразия он бормочет себе под нос о ненависти. Ох, а ненависть его велика! Он проклинает отца за его халатное отношение к сыну, материт коллегу по работе, который и шага ступить без его указания не в состоянии, да даже до бедных уличных псов добрался, наградив и их добрым словом. Но этот спектакль происходит не в первый раз. Дазай отлично осознает, что всё закончится безоговорочной ненавистью к самому себе. Он не выращивает цветов — он выращивает ненависть. Подавить её он не в силах, и потому остается лишь поливать этот ядовитый плющ ничем иным, как распутным образом жизни. Парень не умел пить в меру или просто не хотел — это не важно. Он всегда вливал в себя покупной сорокаградусный яд до тех пор, пока ему не становилось тесно, и, не дожидаясь одобрения шатена, он не полезал наружу. Вот только этим вечером Осаму уже принял решение о незамедлительной встрече с Богом: перед рвотным позывом он успел полоснуть по запястью так глубоко, что если выживет — останется шрам размером с шариковую ручку, даже татуировка его не перекроет. Так и выходит, что молодой человек лежит в собственной крови и рвоте, а его рабочие брюки уже полностью пропитались этим месивом — включая едкую вонь. Но ему плевать. Или, если точнее, он практически не осознает этого: препараты уже вовсю начинают всасываться в кровь. План был безупречен. Ничто не могло помешать ему — сегодня он точно достигнет той давно манящей его смерти. Мысли о ней — загадочной и неотступной, — не покидали его ни на минуту. Если бы не одно «но». На этот вечер у Дазая назначена встреча. И не абы с кем, а с Огаем — его отцом. Встреча в его квартире. Перед тем как Осаму успел что-либо сообразить — взглянуть на часы, помыть пол или, быть может, привести себя в порядок — он просто решил уснуть, надеясь, что папаша забыл о их договоре. Хотя прекрасно знал о пунктуальности Огая: он никогда не забывал о назначенных встречах. Но суицидник уже был слишком истощен, чтобы что-либо предпринять. — Вот же черт... — прошептал он сквозь сжатые зубы, после чего окончательно вырубился. Предыстория Фёдора Достоевского. Парень родился на свет в православной семье. И, казалось бы, в этом нет ничего страшного, вот только если бы семья могла отличить здоровую веру от безумного помешательства на религии. А возможно, не появись одного человека в жизни Фёдора, его судьба не была бы испорчена даже такой семейкой. После пятнадцати лет обладатель завораживающих фиалковых глаз наблюдал, как всё, что он нажил потом и кровью, превращается в руины. А после дня икс он вовсе утратил всякую надежду на восстановление этого самого нажитого. В тот ничем не примечательный день, как и обычно, Федя вернулся домой после службы в церкви. Он переоделся, прибрался в комнате, поставил чайник. Дом был пуст. Достоевский проводил свободное время в тишине и спокойствии. Совершенно не потому что он зажат или скучен, а потому что таков его темперамент. Его не привлекал шум и гам — для него важнее было умиротворение. Именно он не станет притворствовать без выгоды - что на его душе, то у него на лице. За годы углубления в религию и самопознания он выработал для себя комфортную манеру поведения: стараться выражать одну реакцию — понимание. В будущем он видел себя батюшкой, служащим в церкви, и окружающие не упускали возможности поделиться своим мнением по тому же поводу. Так же не раз приходящий народ мог без зазрений в совести открыть рот по поводу его внешности. Кому-то докучали пронзающие фиалковые очи, кто-то ужасался выпирающей косточке на запястье и выраженным семитричным скулам на лице. Бывали и те, кто просто считал своим долгом вывести блаженного парнишку на негативные эмоции. Но Федор выдерживал всё это спокойно. Он умело сводил неприятные темы на нет, вовремя задавая встречному вопрос и заставляя его замолчать. В целом он считал подобных людей глупыми — а глупым нет смысла уделять внимание. Фёдор сидел за столом с уже наполненной чашкой черного чая, задумываясь о бесконечном. Мельком он наблюдал за висящими на стене часами. Словно домашний зверёк — ожидая возвращения матери с работы. Его общение с матерью было крайне напряжённым и выматывающим. По возможности старался с ней не пересекаться. Перекидываться исключительно необходимыми темами, надолго не засиживаться. Всякий раз как брюнет старался сгладить углы их отношений, она никогда не шла на встречу. Вечно кидала что-то язвительное и удалялась. Федор частенько жалел, что матушка не приняла такую же позицию как и он - скопокойная реакция на все происходящее. Этим вечером часы тикали по иному. Чёрный чай оставлял странное послевкусие. Домашняя тишина давила куда сильнее. "Будет плохо." - мелькнуло в голове. Чего ждать от вечера - непонятно. Мать ступила за порог в десятом часу. Обычно её возвращение происходит раньше - часа так на три. И пускай все в внутри выворачивалось наизнанку и срываясь кричало, чтобы Фёдор не подходил к ней - он подошёл. Не дожидаясь ничего начал разговор: — Мам? Здравствуй. — неуверенно и кропотливо перебирая каждое слово он составлял предложение, —Сегодня ты поздно, я слегка волну.. — фразу оборвала резкая пощёчина. — Закрой свой рот. Неужели не видишь моего состояния!? Точно. Перед ударом он заметил. Она... плачет? Залитые горем покрасневшие глаза смотрели уверенно. Она срывалась на крик не жалея ни собственных связок, ни соседей. От чего она могла заработать это стояние оставалось загадкой. Как на зло Достоевский не может разобрать ни единого сказанного ему слова. Резкий шлепок по щеке вызвал назойливый звон в ушах. Часто моргая парень пытается уровнять дыхание, восстановить картинку перед глазами, вся щека словно плавится. Неужели она все ещё кричит? Захотелось просто впасть в обморок и не находится во всей этой неразберихе. Вдруг чужая грудная клетка прижалась к брюнету. Федор мгновенно вышел из странного гипноза и уже мог отчётливо слышать. — Феденька, у меня нет никого ближе, пойми меня, радость моя. - выслушав он обнял её в ответ, но голову отвёл в сторону. — Я не понимаю, что происходит. — Они приказали мне отыскать спасение. - объяснила женщина медленно ослобляя хватку. Она подняла голову, чтобы встретиться взглядом. — Мне никто не в силах помочь... кроме тебя. Её голос все ещё дрожал. Все звучало неразборчиво. Мать плавно, нежно касаясь предплечий сына, скользила все ближе к плечам. Обстановка давила. —Мам, ты.. — Фёдор хотел привести её в чувство, но мгновенно понял к чему все ведёт. Это были не просто поглаживания по-материнский. Женщина почти успела вцепиться в шею сына, но тот оттолкнул её быстрее, оставляя на бледной коже алые нудящие полосы. Взрыд матери, как казалось, слышит вся улица. Женщина пластом рухнула на кафель, раскидывая руки стараясь ухватиться хоть за что-то, но ничего рядом не оказалось. Брюнет следом упал на колени рядом. Он с силой удержал её за плечи, дабы та не поднялась, но после сжал ей запястья расставив руки по обе стороны. — ДА ЧТО С ТОБОЙ! — сорвался он на крик. — я буду держать тебя пока не объяснишься! — но мать в ответ лишь громко завопила. Всё происходившее после у Достоевского не выйдет забыть никогда. В его памяти навсегда останутся яркие картинки навзрыд дрожащей матери, пугающий хлопок распахнувшейся входной двери, грубые лица санитаров хватающие Фёдора под руки и под ноги, а дальше каталка, ремни, укол и погружение в сон.