Рисунки на теле

День тянулся лениво и спокойно. Солнечные лучи мягко пробивались сквозь белые занавески, разливаясь золотым светом по полу, по белым простыням, через открытые окна доносился запах цветущей сирени. Всё в этом дне было как будто специально создано для безмятежности. Се Лянь сидел на кровати, скрестив ноги. На нём была свободная серая футболка с каким-то выцвевшим рисунком и серые спортивные штаны — домашний образ. Его длинные волосы были собраны в неаккуратный пучок, несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо. Он наклонился вперёд, подперев подбородок рукой, и с интересом наблюдал за тем, как Хуа Чен, лёжа на спине, что-то читал. Книга была в руках и Хуа Чен, водил пальцем по строчкам, хотя, казалось, больше чувствовал, чем читал. — Сань Лан, — наконец, протянул Се Лянь, наклоняясь ближе и переваливаясь вперёд так, что волосы щекотно коснулись плеча любимого, — мне скучно. — Хм? — Хуа Чен поднял на него взгляд, уголки губ тут же скривились в тёплой, почти лукавой улыбке. — Надо было выбрать поактивнее занятие, геге. Мы могли бы сходить в парк, например. Или на крышу. — Не хочу никуда идти, — хмыкнул Се Лянь и лёг рядом, положив подбородок на руку Хуа Чена, — хочу остаться здесь. И рисовать. — Рисовать? — усмехнулся Хуа Чен, — У тебя закончились листы? — Не-е, — протянул Се Лянь, протянув руку к тумбочке и вытащив из ящика пару цветных фломастеров. — Я хочу рисовать на тебе. Хуа Чен моргнул, усмехнулся шире и чуть приподнялся, подставляя руки ладонями вверх. — О, — протянул Хуа Чен, вытягивая перед собой запястье. — Я не против. Рисуй всё, что хочешь. Хочешь — даже оставь подпись. Пусть все видят, кому я принадлежу. Се Лянь тихо засмеялся, слегка толкнув его в плечо. Потом взял из пенала фломастер с тонким наконечником — чёрный, с мягким глянцем на корпусе. Перехватил руку Хуа Чена и приподнял её, внимательно изучая запястье: тёплая кожа, бледноватая. Он мягко провёл пальцами по венам, проступающим под кожей, а затем начал аккуратно выводить контуры первого рисунка. — Это сердце, — сказал он почти шепотом. — Маленькое. Потому что ты мой. Хуа Чен наблюдал за каждым движением, чувствуя лёгкие щекочущие прикосновения фломастера. — Мне нравится. Очень. А рядом нарисуй лотос? — Конечно, куда же без него. Се Лянь отодвинулся чуть ближе к локтю и начал аккуратно прорисовывать лепестки. Каждый лепесток он очерчивал с такой аккуратностью, будто это была миниатюра для старинной книги. Он чуть наклонился, волосы соскользнули вперёд, и их кончики касались руки Хуа Чена. — Ты никогда не думал стать тату-мастером? — спросил Хуа Чен тихо, глядя на его сосредоточенное лицо. — Нет, — Се Лянь рассмеялся. — Я не уверен, что у меня хватило бы духу рисовать иглой по коже. Это совсем не то же самое. — А я бы доверил тебе. И не только кожу. Се Лянь остановился, поднял глаза и посмотрел на него — тепло, серьёзно, с лёгкой растерянностью. Он не сразу ответил. Вместо этого он отпустил фломастер, наклонился и поцеловал Хуа Чена в уголок губ — мягко, будто прикасаясь не телом, а мыслями. — Я знаю, — прошептал он. — И это так много для меня значит, Хуа Чен. Тот поднял свободную руку и мягко провёл пальцами по щеке Се Ляня. — Тогда нарисуй что-нибудь, что символизирует нас. Се Лянь улыбнулся и снова взялся за фломастер. Он задумался, а потом начал рисовать: два цветка, лотос и розу, их стебли переплетены, лепестки направлены друг к другу. — Это ты и я, — объяснил он. — Лотос — ты. Потому что ты чист, даже если прошёл сквозь грязь и пепел. А роза — я. С шипами, немного глупый, слишком чувствительный. — Глупый? — Хуа Чен приподнял бровь. — Ты самая лучшая и красивая роза, которая пережила все зимы, Геге. Я срежу каждый шип, если он причиняет тебе боль. — Не надо, — сказал Се Лянь, склоняясь к его руке и целуя то самое место, где начинался рисунок. — Шипы тоже часть меня. А ты… ты всегда обходился с ними осторожно. Он начал добавлять маленькие сердечки вдоль руки, как будто это были крошечные жемчужины на браслете. Один за другим. Некоторые с крыльями, некоторые — пронзённые стрелой. Между ними он вплетал миниатюрные бутоны цветов: пионы, ромашки, даже жасмин. — Ты ведь не смоешь их? — спросил он тихо, продолжая рисовать. — Даже если их увидят на улице, в супермаркете, пусть смотрят. Мне нравится, когда видно, что ты делаешь. Се Лянь чуть замер, снова посмотрел на него. Потом убрал фломастер, подался вперёд и поцеловал его в губы — не спеша, с нарастающей мягкостью. Его пальцы продолжали удерживать запястье Хуа Чена, как будто он боялся, что тот исчезнет, если отпустит. — Ты действительно не против? — Я горжусь тобой. Говори всем: «Я рисовал». Пусть даже это будет только на коже. Они замолчали, и в этой тишине Се Лянь уложился рядом с Хуа Ченом, прижавшись к его груди. Хуа Чен обнял его, не выпуская руку с рисунками, а другой гладил волосы Се Ляня, запуская пальцы в мягкие чёрные пряди. Через несколько минут Се Лянь уже дремал, а Хуа Чен всё смотрел на свою руку — теперь уже не просто кожу, а маленькую галерею любви, созданную рукой того, кого он обожал.