365

Он представлял, как ненавидит её. До боли, до скрежета заржавевших шестерёнок, которые кто-то, издеваясь, назвал бы сердцем. Он бы навсегда забыл, как выглядят её губы. Он бы хотел вырвать себе пальцы — чтобы не ощущать, как под ними проскакивают искры, когда его рука так неправильно лежит на её мягкой коже. Он бы ненавидел её до хруста костей, выжег бы её из своей и без того больной головы. Она бы где-то и кому-то улыбалась, а ему было бы так плевать, что он бы забыл её имя. Он представлял, как её не существует, как цветёт сирень, как вкусно пахли бы сигареты, как легко бы дышалось. И как он бы перекрыл себе воздух петлёй, а затем резким, размашистым движением выбил бы из-под своих ног стул. А потом — наблюдал. Наблюдал, как в лёгких кончается воздух, как тело его всё ещё пытается сопротивляться удушью, но мысли давно покинули мозг. Он бы не смог дышать. Нет, не потому что её бы не было, а потому что не было бы его. Он представлял, как ненавидит её до крови. Крови на её мягкой губе, которую он бы прокусил в порыве «ненависти». Он бы ненавидел её до синяков на её коже. Он бы ненавидел её до царапин на его спине. Он бы ненавидел её каждый раз, когда врезается поцелуем в мягкую кожу её аккуратной бледной ноги. Он бы её ненавидел так, что сгрёб бы её чёртовы волосы в охапку и накрутил на свою руку. Так, словно они принадлежат только ему. Их запах, их убивающая мягкость, их текстура — всё только для него. Он бы ненавидел её так, как ненавидят весну после тяжёлой зимы: за то, что приносит жизнь, когда хочется смерти. Он бы рвал её платье, как рвут занавеси перед последним актом — жестоко, не разбирая, лишь бы видеть её тело так непозволительно близко. Он бы ненавидел, шепча её имя как молитву — на скуле, на шее, на самой мягкой части её ляжки. Представляя это, невольно ком подкатывал к горлу. Не от тошноты. От того, что хочется — плакать, рвать, метать и резать. Бить, кричать, срываться, касаться… В комнате так темно, что кажется — он может представлять что угодно хоть всю ночь. Лишь бы она не заканчивалась. Лишь бы никогда не перестать делать те вещи, которые делал он. Лишь бы не видеть солнца. Лишь бы утопать в ночи. Ворочаться в кровати, сжимать пропитанную потом простыню и скулить, просить, шептать. Почти чувствовать её пальцы на разгорячённой коже шеи. На месте, где под кожей отчётливо пульсирует — в такт биению этого механизма в груди. Почти чувствовать, как она касается губами кожи. Его кожи. Почти… Он представлял, как стал бы жестоким богом, чтобы стереть её с лица земли. Стер бы её родословную. Всю. Каждого, кто хоть немного похож на неё. Каждого, кто участвовал в её создании. Каждого, кто стал причиной появления её волос, её родинок под глазом, её белоснежной кожи, её тонкой верхней губы и пухлой нижней. Сжёг бы дома тех, кто назвал бы ребёнка её именем — запретным, выжженным на внутренней стороне его рёбер, вбитым в кости, вбитым с мясом. А затем сжёг бы себя. Потому что даже если бы он мог так сделать — он бы её помнил. Восстанавливал в памяти каждую неровность её запястья. Ворочаясь в постели, он хотел бы попасть в церковь. Стоять голым, на коленях перед иконой Божьей Матери и искуплять грехи. Хотел бы, чтобы затем его прибили к кресту. Гвоздями. Тупыми. Ржавыми. Хотел бы, чтобы его резали. Рвали. Рубили. Он так хотел бы очищения. Но понимал — он не грязный. Он пропитан. Насквозь. До костей. До сухожилий. До сердца. Это не вырезать. Он бы искупал грехи, которых не совершал, лишь бы выжечь из себя один — её. Медленно наступало утро. Сквозь плотно задернутые шторы и плотно закрытые веки он видел светло-голубое небо, птиц, уходящую луну. Он не представлял, а видел. Потому что каждое блядское утро он встречал так. Потный. Голый. Запыхавшийся. Растерзанный. Он встретил 364-й рассвет. Сегодня — суббота. И если 365-й он встретит не с ней, то, скорее всего, он его не встретит. Не потому что хочет. Не потому что больше не надеется, что станет легче, и эта проклятая тишина в груди заполнится чем-то, кроме её имени. А потому что нет больше ни одного способа выдержать. Ни одной причины. Ни капли веры. 365… Он бы не кричал. Он бы не писал предсмертных. Он бы просто исчез. Осталась бы пустая комната. Смятая простыня. Сигареты в пепельнице, давно потухшие. Подушка. Стол. Компьютер. И его тело, остывающее. И в этом была извечная трагедия. Не в любви. Не в безумии. А в тишине. В безмолвии, которое останется после него. Никто не услышит, как хрустнет стул под тяжестью его тела. Никто не почувствует, как воздух станет легче — на один сломанный вдох. Он не оставит записки. Не должен. Никто никогда не знал, до какой степени он жил ею. Не знал, как каждый его нерв, каждый миллиметр кожи был прошит её образом, как на её имя отзывалась вся его нервная система — словно на зов матери. Не знал, как он умирал каждый день, и 365-й должен был стать просто последним. И никто больше не узнает. Он бы исчез тихо. Не оставляя ничего, кроме следов — на белье, на полу, в пыли. Ничего, кроме скомканного её имени, оставленного, возможно, как отпечаток на зубах. И ничего, что указывало бы на любовь. Потому что то, что он чувствовал — не любовь. Это было бедствие. Вирус. Заражение. Любовь не выжигает кожу. Любовь не оставляет тебя на грани жизни и смерти каждое утро. Любовь не хочет быть забытой, разорванной, растерзанной — и одновременно — единственной, кого ты готов целовать, умирая. Он не любил её. Он ненавидел, потому что не мог не любить. 365-й день был бы лишь календарным концом болезни, которая началась в ту секунду, когда он вновь увидел, как она поправляет волосы.