Непоколебимая уверенность

             Тонкс сразу понимает — нет.       Ещё когда слова сожаления и сочувствия, в её адрес особенно пронзительные, не набирают свою силу, произносятся неверящим шёпотом, осторожно, с сомнением, вопросительно, и когда молчаливо поднятые вверх стаканы с огневиски опрокидываются горько и резко, хотя никто из Ордена ничего не осознаёт в полной мере, затихая, о своём думая, ожидая дальнейших указаний, прислушиваясь к знакомому деревянно-грузному отголоску его шагов — вдруг зазвучит? ещё когда они не успевают даже подумать о том, чтобы отправиться на поиски тела, ставя окончательную точку, не надеясь более на что-то, Тонкс уже тогда знает — нет.       Ничего они там не найдут.       Она выкрикивает это звонко, торопливо на ноги поднимаясь, вся — точно разрушительный ураган, оглядывает их, скорбящих, с улыбкой облегчения, из-за которой Римус смотрит на неё взволнованно-внимательно, — но Дора не может объяснить уверенности своей, даже пытаться не станет, потому что никто этого не поймёт, никто больше не знает Грозного Глаза так же хорошо, как она, Тонкс, — его, чёрт возьми, любимица, которая находилась с ним рядом после годового его заточения в сундуке под Империусом — и Грюм её единственную подпустил близко-близко, позволил жалеть себя: плачущую о нём, ожидающего его.       Её, Тонкс, которая им была бесчисленное количество раз, — в горестные минуты разочарования в себе-Нимфадоре, когда так нужен непоколебимый образ, всегда неизменный, стабильный, крепкий, как металлический прут — она примеряет его лицо на себя, — у Тонкс никогда не получался этот проклятый заколдованный глаз, но зато каждый шрам она повторяла идеально: Дора сама проверяла, когда на его кухне, стащив с Грюма жёсткую куртку, вглядывалась неотрывно в него и Грозный Глаз позволял ей, — всё позволял, если совсем правдиво, — тренироваться на себе в навыках метаморфомага.       Чтобы потом, когда он на неё ворчит из-за чего-то пустячного, — но со вкусом, на полную катушку, как умеет только он, — Тонкс в одну минуту превращалась в него и Грюм замолкал, потому что на самого себя злиться не может, — абсурдно это выглядит, — а девчонка наглая знает это и пользуется.       И Тонкс знает не только это — она его всего знает, как никто другой.       Римус отстраняет её от дел Ордена на несколько дней, — в себя прийти, — а Доре только это и нужно, она улыбается и мурлычет под нос что-то маггловское, собирает вещи и дёргает острым плечом, отмахивается от Гарри, с тонкой улыбкой замечает, что:       — Нет, Грюм не погиб, он не упал и не разбился, и то, что тело его не нашли, лишь прямое тому доказательство, он обещал, что в этой войне мы будем стоять плечом к плечу, обещал мне, — когда сжимал её лицо в грубых ладонях перед поцелуем, — а если Грюм даёт слово, то даже смерть не будет весомым поводом его нарушить, — так она говорит и забрасывает на плечо сумку.       Дело в том, что Тонкс ещё и знает, где искать, — когда Грюм, только вернувшийся из Хогвартса, ещё слабый после Империуса, чуть нетрезвый после нескольких стаканов огневиски, тем тихим вечером сидит напротив неё — Дора взволнованно вытягивает из него по ниточке информацию как раз о подобных ситуациях и Грозный Глаз, — всегда такой бдительный и недоверчивый, — сдаётся под её напором и рассказывает о своём убежище в изнаночно-человеческом Лондоне.       На улице Гилстед Роуд в узком проходе под аркой между двух домов — зачарованная мансарда; мимо пройдешь, если не умеешь правильно смотреть; Тонкс не понимает, зачем Грюму взбираться с больной ногой на такую высоту и как он мог оказаться здесь ещё и после падения, — следы пыли нетронуты, отпечатков нет, ни тени его присутствия, — и тогда она, такая решительная, упрямая, впервые думает: может она ошиблась и за дверью с краской облупившейся нет ничего, кроме пустой комнаты со скошенной крышей? что, если вся её непоколебимая уверенность — лишь отголосок отчаянной надежды? — Тонкс спотыкается об эту мысль, останавливая пальцы в сантиметре от круглой латунной ручки и леденеет болезненно, но всё же — она лучшая ученица Грозного Глаза, неумолимого и непреклонного, так? — и Дора толкает дверь.       Конечно, она находит его там, всего изломанного, потрёпанного, особенно жуткого, — Грюм косится на неё здоровым глазом, — протезов на своих местах нет, — и спрашивает, почему она, — чёрт бы тебя побрал, девочка моя, — так долго.