Когда царь преклоняет колени

Малюта Скуратов вышел из царевой палаты без довольства. Совет миновал без крику, без крови, без привычной тяжести. Государь был в духе благостном, и тем не менее — в этом было что-то дурное. Не по себе. Пустота тревожила больше, нежели ярость. Он уж дошёл почти до конца сеней, как вдруг осёкся, хлопнул ладонью по кушаку, выругался тихо: — Саблю обронил… Не казна, не казённое дело — сабля была царев дар. Дар государев терять — грех, а вдвойне грех тому, кто его милостью живёт. Возвратясь, Малюта ступал тише мыши. У дверей тронной палаты остановился. Щель в створке осталась — не отворённая, нет, а будто позванная. Он уж хотел было войти, да замер: изнутри донёсся глухой, мягкий шорох. Приник к щели. Сердце его стукнуло раз — и застыло. На престоле — Фёдор Басманов. Молодой, светлоликий, в одежде темной, без регалий, но сидел так, будто венец царев ему отроду принадлежал. Рука его лежала на подлокотнике, другая — играла с перстнем. Он не глядел вокруг, но будто чувствовал всякого, кто на него смотрит. А у ног его — сам Иван Васильевич. Царь. На коленях. Голова склонена, голос его — едва слышный. Шепчет, будто молитву. Только не Богу — ему. Басманову. Малюта не дышал. Мысли метались, как вороньё. Сон ли? Видение? Чёртов навет? Нет — ясно всё, слишком живо. Он уже отступил на шаг, но тогда — голос. Не громкий, но ледяной, идущий в саму кость: — Забыл что-то, Малюта? Он обернулся. Басманов сидел как прежде, но теперь смотрел прямо на него. Без страха, без любопытства. Прямо — и с такой холодной насмешкой, будто знал его до самой души. — Слыхал всё. И всё же стоишь, живой, — проговорил он. — Забавно. А государь поныне полагает, будто ты верен. Малюта не ответил. Не знал, что сказать. Перед ним был не мальчишка, не царский любимец. Перед ним сидел властитель. Тот, кому дозволено больше, чем кажется. — Ступай, — сказал Фёдор. — Пока он не поднялся. Скуратов поклонился — низко, почти до пояса. И ушёл. Не от страха, нет. От чувства более страшного — от прозрения. Позднее, когда Иван вновь восседал на троне, а Басманов стоял скромно в стороне, глаза опущены, лицо — смиренное, Малюта уже знал: этот юноша — сердце власти. И руки у него — чище. Но кровь на них будет та же.